Дедовщина на флоте в девяностые годы была особенно ожесточенной. Неустроенность гражданской жизни, маргинальность, зэковские замашки, даже опыт малолетних банд - все это приходило в армию и на флот.
На подводной лодке дедовщина выглядела еще страшней. Не на что отвлечься. Даже неба нет месяцами. И воздух неживой. Только долг, труд и дисциплина помогают не просто выживать, но и находить в службе особую романтику. А еще необходимо мужество. А главное - Вера. Только верующих было слишком мало…
***
Ивана били часто и долго. Нескладный худосочный парень, в первый же день названный «Оглоблей», попал в немилость к «дедам». За что? Наверное, за слабость. У него всегда был странный виноватый взгляд. Еще ничего не сделал - а виноват.
С таким взглядом Иван шел по жизни от младенчества. Отец бросил их с матерью, когда сыну было месяца четыре, и мать во всех своих несчастьях обвиняла его - Ивана.
Подзатыльники, шлепки, тычки - так проходило его взросление. Мать не любила. Но любила бабушка. Дородная, мягкая, она прижимала внука к своему душистому от ванили фартуку и совала в руку теплый пирожок, а за ним еще и еще. Гладила по голове, поправляла чубчик, «золотцем» называла. Дрожало сердце у Ивана. Так благостно было, что хотелось плакать.
Однажды Иван спросил:
- Бабушка, а ты меня можешь к себе забрать?
На это бабушка всхлипнула и затянула бесконечный разговор, в котором впервые прозвучало слово «алименты».
Иван открыл еще шире свои большие голубые глаза и спросил с придыханием:
- Я что, денег стою?
- Очень много стоишь, - подтвердила плачущая бабушка. - Не выкупить мне тебя.
Потом, спустя годы, Иван понял, что хорошие алименты, которые платил отец-буровик, кормили и его, и мать. Конечно, мать не отпустила бы сына к бабке. Денежки самой нужны.
Мамино «воспитание» в комплекте с унижениями и издевательствами в школе привело к плачевному результату. Постоять за себя Иван не мог, совсем. А где слабость, и нет любви, там неминуемо насилие.
Вот и флот. Ивану на лодке было интересно. Если бы не «деды» с их ежедневными «уроками»… Есть такое поверье у моряков: море либо принимает, либо не принимает человека. Ивана море «приняло». И качку он переносил отлично, и глубины со скрипом корпуса не боялся. Однажды старшина заметил, что у матроса Сазонова очень хороший слух, и Ивана периодически стали отправлять в БЧ-4 к акустикам на стажировку.
Там парень позволил себе помечтать, что он выучится на акустика и после срочной службы останется служить на лодке.
Но однажды, перед Новым годом, Ивана ударили так, что он затылком приложился о металлический вентиль и лежал как мертвый. Ударил его главный из «дедов» - Мишка Мохов по прозвищу «Майк». Он стоял за всеми избиениями - «уроками».
Когда через пару недель на базе Иван более-менее пришел в себя, оказалось, он плохо слышит и неустойчиво ходит. А еще перед правым глазом маячило большое черное пятно.
Все время в больнице он прощался с морем, с мечтой, и в сотый раз обдумывал план мести Майку, не особо фантастический, и не особо жестокий. А потом, благодаря доброте, Иван вдруг успокоился насчет себя, но не успокоился насчет всех своих соратников - матросов-подводников одного с ним призыва. Они все были жертвами. Очень хотелось поквитаться. Но как?
Ивана комиссовали. Инцидент до трибунала не довели, замяли. Иван ехал домой и думал, что больнее всего возвращаться туда, где тебя не любят.
Прошло пятнадцать лет.
А дальше от конспективной части я перехожу на повествование от первого лица. По-другому мне не рассказать.
***
Маруся металась ночью. Я старательно поправлял на ней одеяло. Пытался обнимать. А она огнем горит. От рук моих еще жарче. Разбудил, снова дал таблетки. Так и ночь прошла.
Утро было серым, невозможно унылым. Но вдруг Маруся поднялась и вышла на кухню, запахивая халат. Лицо бледное, в бисеринках пота, а губы уже розовые. У меня от сердца отлегло. Утро сразу стало светлей и привлекательней.
- Я вчера борщ сварил, - невпопад сказал я и поправил слуховой аппарат.
Маруся улыбнулась, поцеловала меня в лысеющую макушку и напевно протянула:
- Ты - умница, золотой у меня муж.
Я растрогался. В другие времена мог бы и расплакаться. Вот такой всегда я был тонкослёзый. Бьют - молчу, хвалят или сочувствуют - плачу. Жена одной фразой похвалила меня больше, чем мама за всю жизнь. К этому невозможно привыкнуть. И бабушка вспомнилась. Я все-таки всхлипнул, когда вспомнил, как бабушка болела перед концом. Маруся забеспокоилась, взглянула пристально мне в лицо и обняла сильнее.
- Нет, полежу еще. Слабость сильная, - сказала она уходя.
- Давай омлет сделаю, - предложил я.
- Давай, - согласилась она.
Я накормил Марсика и Барсика, красавцев-котов неизвестных пород. Они чутко уловили, что хозяйка болеет и тихо разошлись по углам, стараясь не шуметь, не отвлекать внимание на себя.
Когда я вошел с омлетом и чаем в спальню, Маруся полулежала в очках и читала молитвослов. Я дождался, когда она перекрестится и закроет книгу, и присел рядом.
Я поставил омлет и термос на тумбочку и сказал:
- Я на работу. Лекарства пей. Надо вылечиться к Покрову. Пожалуйста…
Маруся иногда смотрела на меня так, как никто и никогда не смотрел на другого человека. Моя глухота дала мне остроту других чувств. Я обмирал от Марусиной нежности. Я поцеловал ее легким касанием и сразу пошел к двери, боясь, что не смогу уйти.
На работе я помнил о жене каждую минуту. Воспоминания вдохновляли.
***
Я помнил, как Маруся подобрала меня, больного, оглушенного, испуганного жизнью. У меня тогда сильно болела голова от постоянного жужжания слухового аппарата, самого простого, что я мог себе позволить. А еще я смертельно устал жить с матерью. Я чувствовал, как ее нелюбовь превращается в ненависть.
Я стоял, сжимая в руке рекламные листовки, и стеснялся их раздавать. А Маруся подошла откуда-то сзади, взяла из моих ледяных от ветра пальцев те злосчастные листовки и с шутками-прибаутками раздала у метро за полчаса. Тогда она не спросила, а уверенно произнесла:
- Ты голодный. Пошли, я тебя накормлю.
И я пошел за бойкой девчонкой, у которой русые кудри выбивались из-под вязаной шапки. Мы ели пиццу. Я стеснялся. А она разглядывала меня в упор и вдруг громко спросила:
- Ты не слышишь, да? Это с детства?
- С флота. То слышу, то не слышу даже с аппаратом. И голова болит, - горько ответил я. И вдруг разнюнился на ее теплое участие. Две слезы сами обвалились как камни с обрыва. И девчонка мягкой ладошкой утерла их.
- Меня Маруся зовут.
- Иван, - представился я и опустил глаза.
- Тебе надо хороший слуховой аппарат. Надо зарабатывать. Ты что умеешь делать? - задумчиво спросила Маруся и повторила погромче.
Я развел руками.
- Пошли, я тебя с отцом познакомлю, - Маруся быстро вскочила, оставила денег в кафе и потянула меня за собой. Я еле поспевал.
Мы прошли квартала четыре вглубь микрорайона. Старый дом. Маруся мне ободряюще улыбнулась, входя в квартиру.
Отец Маруси Анатолий Павлович показался мне очень большим и очень добрым.
«Помоги человеку», - попросила тихонько дочь, я прочитал по губам, и отец ринулся на помощь. Он быстро выспросил у меня все. Я решал какие-то уравнения и упрощал дроби. Оказалось, со школы я помню достаточно много. Потом мы с Анатолием Павловичем разбирали микросхемы и паяли.
- Ну как? - спросила взволнованная Маруся, когда часа через четыре я, уставший и довольный, вывалился из мастерской, что была тут же, на чердаке дома.
- Сделаем из парня электрика. Может даже инженера-электрика! - Анатолий Павлович не скрывал восторга. - Человек, который помнит пять цифр после запятой у числа «пи», - весьма перспективен. И руки из правильного места растут.
По мере приближения вечера мое настроение неуклонно портилось, пока мудрый Анатолий Павлович не сказал:
- Оставайся у нас. Могу тебе в мастерской поселить. А вечером будем задачки решать. Это лучше, чем преферанс.
Так я ушел от своей матери, поселился у Марусиного отца и занялся подготовкой к учебе. Мамы у Маруси не было давно. Она умерла лет за восемь до нашей с ней встречи. Осталась бабушка, мамина мама, за которой нужен был глаз да глаз, так что Маруся жила с ней. Она иногда приходила к отцу - убирала, стирала, готовила. Я очень старался ей помогать. Конечно, я влюбился. Но зачем такой девушке инвалид?
Однажды вечером Анатолий Павлович строго сказал:
- Завтра поедем на заработки. В шесть утра будь готов.
Я чуть не упал. Какие заработки? Только если потаскать что-то…
На следующий день мы с Анатолием Павловичем приехали в пригород, в коттеджный поселок. Хозяин дома Леонид долго тряс руку Анатолию Павловичу. Оказалось, они давно знакомы. И потом мне показали то, что стало моей профессией. Это был изящно исполненный чертеж разводки электричества всего коттеджа. Я смотрел завороженно на четкие линии, и для меня они становились прямо-таки музыкой моего будущего. Мне было очень интересно.
В тот день я помогал Анатолию Павловичу как мог - носил стремянку, подавал инструменты, кое-что закручивал самостоятельно. И Леонид с удовольствием принял работу и щедро заплатил за нее. Мой учитель со мной поделился. И это было счастье. Очень хотелось не быть нахлебником и однажды купить хороший слуховой аппарат.
***
Через шесть лет я уже доучивался в институте и мог начертить и сделать сам такую разводку электричества. Тогда я дерзнул просить руки Маруси, без которой я не мог дышать. И она согласилась.
Анатолий Павлович воспринял наш брак как само собой разумеющееся, потому что я уже был для него сыном. Или уж зятем, но тоже сыном.
Это было счастье. Такое счастье, о котором только в романах пишут. И Маруся постепенно, исподволь начала говорить со мной о Боге.
Я согласно кивал, но не чувствовал сердцем. Если Бог сотворил такое чудо, как Маруся, зачем земля носит таких, как Майк? Почему есть матери, не любящие своих детей? Почему продолжаются войны? Неужели Всемогущему Богу трудно прекратить насилие?
Но ложась в постель, когда я видел совсем близко русый родной завиток над маленьким ушком, я всегда говорил в пространство ночи: «Спасибо Тебе, Господи!» Это была моя первая осознанная молитва, мой якорь и мой штурвал в жизни.
***
Я ехал к заказчику через весь город на метро. На выходе он должен был меня подхватить и повезти в область, километров за тридцать. Совпало несколько обстоятельств. Во-первых, меня на работе продуло, и заболели уши. Я закапывал капли. Надо было походить без аппарата, полуглухим. А без аппарата я не любил ездить за рулем. Мало ли, что может случиться?
Во-вторых, уже неделю болела Маруся. Это перестраивало всю жизнь. Я занимался хозяйством. Сын жил у любимого деда Анатолия Павловича и неистово штудировал математику. В восемь лет Василий уже покушался на дроби и точно знал, что такое электричество. Я отвез сыну и тестю собственноручно приготовленный борщ, сосиски и вкуснейшие эклеры из соседней кондитерской. Была суббота, и «ребята» собирались творить дома целый день.
Так случилось, что я ехал не от своей станции другим маршрутом. Я был на половине пути, когда позвонил заказчик. Он грустным голосом поведал, что задержится на час-два. У него сбежал молодой ретривер. Надо искать. Я успокоил, сказал, что «с любимыми не расстаются», а сам вскоре вышел на парке и пошел посмотреть уток.
Я никогда не был в этом районе. И никогда не рассматривал людей - до того момента. Я сидел на лавочке лицом к воде. Ветра не было. Теплое начало октября. Красно-золотые листья сыпались и сыпались.
И вдруг я вцепился взглядом в фигуру, что практически разлеглась на лавочке, расположенной наискосок. Мужик шатался и норовил скатиться на землю.
Не могу объяснить, я не видел лица. Но он показался знакомым. Я встал и пошел к нему. Сердце гулко стучало в горле. Я плохо слышал этот мир. Но стук собственного сердца заглушал все, даже мысли. Я все-таки надел слуховой аппарат. Странно, но уши уже не болели.
Когда я подошел к лавочке вплотную, бродяга с испитым лицом взглянул на меня и гортанно захохотал. Это был Майк.
Целых пятнадцать лет я не слышал этого чудовищного голоса, возвещавшего:
- О! Ну кто тут на деда попер?! Сейчас размажу! Больно борзый!
Матерную часть его речи я опускаю. Михаил не узнал меня. Его речь была обращена в пространство. Его искалеченная рука с грубыми сочащимися швами придерживала грязный пакет с пустыми бутылками.
Хотелось дать ему по башке. Но вдруг стало невыносимо стыдно за свои мысли. Я сел рядом и спросил:
- Михаил, а где вы так руку изувечили?
- А? - Майк будто из небытия вернулся. - А тебе какое дело? Жалеть меня будешь?! А вот не надо!
- Руку надо зашить. Видишь, швы разошлись?
Михаил свирепо зыркнул, а потом уже мягче сказал:
- Я подорожник прикладывал.
- Миша, давай я тебя отвезу на дачу к тестю. Там у него помоешься. Ко мне нельзя. Жена температурит. А потом я тебя в больничку…
- Да ты кто такой?!
- Иван. На подлодке вместе служили.
Майк тряхнул головой:
- Не помню.
Он облизывал сухие губы и являл собой очень жалкое зрелище. Я сходил в ларек за водой. Майк жадно выпил полбутылки, остальное вылил себе на голову.
И тут позвонил мой заказчик. Он рассыпался в извинениях. Его собака-потеряшка повредила лапу, и они едут к ветеринару. Пообещал вечером созвониться.
Я выдохнул и набрал Анатолия Павловича. Тот в общих чертах понял и велел оставаться на месте. Вряд ли найдется таксист, желающий посадить в салон настолько грязного человека. Он был безусловно прав.
Я купил колбасы, сыра и батон и ждал Анатолия Павловича, временами поглядывая на Майка. Я, наконец, рассмотрел его под слоем грязи. Все лицо было в какой-то сыпи. Взгляд блуждал, глаза периодически закрывались, потом распахивались, словно человек изо всех сил борется со сном.
Наконец, подъехал Анатолий Павлович, аккуратно припарковал машину и двинулся к нам. Я удивился, но по дороге он надел медицинские латексные перчатки. Он подошел вплотную, пощупал Михаилу лоб, шею, резко выпрямился и сказал:
- Твоя идея запоздала. Мы вызываем скорую.
Анатолий Павлович снял перчатки, быстро достал телефон, вызвал скорую. С диспетчером он говорил внушительно и серьезно. А закончив, обернулся ко мне и сказал:
- Температура под сорок. И запах гнили. Это не одежда пахнет. Это тело.
Я расстроился. Бригада скорой не скрывала своей брезгливости, погружая «тело». Мы с тестем, надев перчатки, помогли. Я оставил свой телефон как контактный. Грустно сказал, что встретил сослуживца, и вот. Назвал фамилию, имя и год рождения. На вопрос, где живёт, я пожал плечами. Вероятно, нигде.
Скорая уехала. С ней будто уехала часть моей жизни.
- Подожди! - сказал Анатолий Павлович.
Он быстро дошел до магазина и вернулся с двумя бутылками водки. Одной он помыл лавочку, предварительно выбросив в урну пакет с бутылками. А второй мы мыли руки.
- Неизвестно, что там за инфекции… - буркнул тесть.
Я обернулся на чей-то пристальный взгляд. Парень лет тридцати смотрел на нас с открытым ртом.
- Нечего смотреть! - выкрикнул я. - Самое правильное применение для водки!
Анатолий Павлович улыбнулся. И тут зазвонил мой телефон.
Голос Маруси был уже не такой устало-болезненный как утром:
- Как ты, Ванечка?
Я чуть не зажмурился и не замурлыкал, как наши Марсики-Барсики.
- Я вполне боец. Радость моя, а как ты себя чувствуешь?
- Температуры нет. Только слабость. Наверное, привези сына сегодня. За последний час он звонил четыре раза. Ужас как соскучился.
Я замялся, но все же решил рассказать все подробно и обстоятельно:
- Маруся, тут такое дело. Василий сидит один, потому что дедушка со мной… Сначала задержался заказчик… А потом я встретил…
Маруся слушала так внимательно, что временами я спрашивал:
- Ты меня слышишь?
- Я совершенно замечательно слышу тебя, - говорила Маруся, и я продолжал свой рассказ.
- Господи, ты велик! - трепетно произнесла Маруся в самом конце. - Как Он выстроил вашу встречу… Ты молодец. Ты настоящий христианин. Ты победил своего врага.
- Какой из него враг? Больной несчастный бездомный.
- Это не враг. Враг тот, кто сеял рознь, науськивал, поощрял вражду и ненависть.
- Это бес? Не человек?
- А сам как думаешь?
- Думаю, что эта история еще не кончилась.
- Наверное, ты прав. Целую тебя, - сказала Маруся и отключилась.
Подошел Анатолий Павлович. Мы сели к нему в машину и поехали за Василием. Да, сын страшно не любил уменьшительно-ласкательные варианты имени. Василий - значит, Василий.
Я собрал своего парня быстро и шепнул:
- Мама еще не очень здорова. Но просит тебя приехать. Ты будешь как волшебная таблетка.
Дивный возраст, когда рациональный ум прекрасно уживается с верой в волшебство. А вот Василий прокомментировал точнее:
- Я буду как Ангел здоровья!
Какой поучительный для меня ответ! Пока я то ли верю, то ли не верю, у сына, благодаря Марусе и воскресной школе, уже есть мировоззрение. Ему мир ангелов близок и понятен. Ну и Слава Богу!
***
Через месяц мы хоронили Михаила. Не нашлось никого из его родственников. Было холодно. Я сзади обнимал Марусю, закрывая ее от ветра. А она с закрытыми глазами напевала молитву. Я услышал слова: «Со святыми упокой». Лицо само скривилось от несуразности этих слов по отношению к личности Михаила-Майка.
А потом вдруг подумалось, что я вообще знаю о нем? Вдруг он раскаялся до самого донышка? А может, он ребенка спас? А может, он любил кого-то и жертвовал всем, а потом не осилил предательство, измену, ложь?
И в мрачную глубину могилы я сказал всем сердцем:
- Прости меня, Миша.
А потом я поднял голову вверх, зажмурился от внезапно выкатившегося из-за тучи солнца и добавил:
- Спасибо Тебе, Господи!
Слава Богу за все!
священник Игорь Сильченков.
🙏 Нуждаетесь в молитве? Пишите имена родных и близких – мы помолимся.
Передайте записки о здравии и упокоении в наш молитвенный чат:
📱 WhatsApp: https://chat.whatsapp.com/BabKq7JnrqE44bQNTz1H3S
📨 Telegram: https://t.me/zapiskivhram