Рубиновый венец 53
Вольдемар нежно погладил ее по волосам:
— Не мучайся, дорогая. Мы же любим друг друга.
Но Мария качала головой, слезы текли все сильнее:
— Как я могла? Как мы могли?
— Послушай меня, — он приподнялся, заглянул ей в глаза. — Мы фактически уже муж и жена. А через полтора месяца станем ими официально.
— Но до венчания... — всхлипывала она. — Это грех.
— Нет, — твердо сказал Вольдемар. — Грех — это жениться без любви. А мы любим друг друга больше жизни.
За окном совсем стемнело. В камине остались только угли. Пора было возвращаться, но как трудно было покидать этот дом, эту комнату, где они стали по-настоящему близкими.
— Время, — тихо сказала Мария. — Тамара Павловна скоро вернется.
Они молча оделись. Каждое движение давалось с трудом — тело все еще помнило близость. Мария поправляла прическу, дрожащими руками старясь привести себя в порядок.
— Жди меня, — шептал Вольдемар, целуя ее руки, лицо, губы. — Полтора месяца — это не так долго.
— Я буду ждать, — кивала Мария сквозь слезы. — Возвращайся скорее.
— Клянусь, что вернусь. И мы обвенчаемся в тот же день.
Последний поцелуй был соленым от слез и отчаянным от предстоящей разлуки. Они выходили из дома, как во сне — все казалось нереальным после того, что произошло.
В карете ехали молча, держась за руки. Каждый думал о своем, но оба понимали — между ними теперь навсегда установилась особая связь. Что бы ни случилось, они принадлежат друг другу.
У знакомого угла Мария вышла. Быстро поцеловала Вольдемара и побежала домой, не оглядываясь. Если бы обернулась, не смогла бы уйти.
Дом Фокиных встретил ее тишиной. Тамары Павловны еще не было, дедушка спал в кабинете. Мария прокралась в свою комнату и упала на кровать.
Что теперь будет? Как она сможет смотреть в глаза Тамаре Павловне, зная, что обманула ее доверие? Как будет жить эти полтора месяца с этой тайной в душе?
Но, несмотря на страх и стыд, в сердце билось одно — она любит Вольдемара и он любит ее. И это главное.
Мария опустилась на кровать. Ноги подкашивались, руки дрожали. Что она наделала? Как могла так поступить?
Подошла к зеркалу и вздрогнула. Лицо было другое — глаза лихорадочно блестели, щеки горели, губы припухли от поцелуев. На шее красовалось красное пятнышко там, где Вольдемар целовал ее. Она быстро поправила воротничок, чтобы скрыть.
Села на кровать, обхватила голову руками. "Что теперь будет?" — мелькала одна мысль. Утром она была невинной девушкой, а теперь... Теперь все изменилось навсегда.
С одной стороны — счастье. Она принадлежит Вольдемару, он — ей. Но с другой — стыд.
А вдруг кто-то видел, как она выходила из дома? Или возвращалась? Слухи разнесутся мгновенно. Репутация будет испорчена навсегда.
Мария встала, начала ходить по комнате. Нужно взять себя в руки. Никто ничего не знает. Надо держаться, как ни в чем не бывало.
Но как трудно! Все в ней изменилось. Даже походка стала другой. Даже мысли. Она больше не девочка — теперь женщина, познавшая любовь.
Послышались шаги в коридоре — вернулась Тамара Павловна. Мария быстро легла на кровать, закрыла глаза. Пусть думает, что она спит.
— Машенька, — тихонько позвала Тамара Павловна из-за двери. — Как голова?
— Лучше, — слабо ответила Мария. — Полежала, и прошло.
— Хорошо, дорогая. Отдыхай.
Шаги удалились. Мария лежала в темноте, вспоминая каждую минуту этого дня. Руки Вольдемара, его поцелуи, его шепот. Их дом, их будущее.
"Он сказал — мы фактически уже муж и жена, — думала она. — Может, он прав? Мы же любим друг друга. И обязательно поженимся".
Но страх не отпускал. Что если что-то помешает их браку? Тогда она останется опозоренной навсегда.
Мария повернулась к стене, зажмурилась. Завтра новый день. Надо быть сильной.
Утром на Николаевском вокзале было многолюдно. Пар от паровозов смешивался с морозным воздухом. Носильщики таскали чемоданы, пассажиры спешили к вагонам.
Лев Ильич крепко обнял сына:
— Будь осторожен и возвращайся скорее.
— Обязательно, папа, — ответил Вольдемар, чувствуя комок в горле.
Августа Карловна поцеловала его в лоб. В глазах читалось удовлетворение, которое она едва скрывала:
— Удачи тебе в Вене, сынок. Это важно для твоей карьеры.
Несколько сослуживцев из министерства пришли попрощаться. Обменивались рукопожатиями, желали успехов в переговорах. Кто-то шутил про венские кафе и красивых австриек.
— Господа, поезд отправляется через пять минут! — прокричал кондуктор.
Вольдемар в последний раз обнял отца, поклонился матери. Поднялся в вагон, помахал рукой из окна. Паровоз дал протяжный гудок, вагоны дернулись и медленно тронулись.
Провожающие остались на перроне, махая платками. Августа Карловна смотрела, как поезд скрывается за поворотом, и тихонько вздохнула с облегчением.
В доме Фокиных Мария стояла у окна малой гостиной.
За окном шел снег, укрывая город белым покрывалом. Улица была пустынной — все разъехались по своим делам после утренней суеты.
— Дорогая, — тихо сказала Тамара Павловна, подходя к ней, — теперь остается только ждать и молиться о его благополучном возвращении.
Мария кивнула, не отрываясь от окна. Глаза были сухими — слезы уже выплакала за эти дни. Теперь началось самое трудное — ожидание в неизвестности.
— Полтора месяца, — прошептала она. — Столько времени.
— Пролетят незаметно, — подбодрила Тамара Павловна. — Увидишь.
Но Мария знала — каждый день будет тянуться вечностью. А в душе сидел страх, который она никому не решалась признать. После того, что случилось в доме на Каменноостровском, все изменилось.
Мария отошла от окна и села в кресло. Взяла в руки рукоделие — надо было чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума от тревожных мыслей.
Начиналось долгое и мучительное ожидание.
Январь в Петербурге выдался особенно морозным. Из окон дома Фокиных Мария смотрела на заснеженный сад, где ветер гнул ветви старых лип. Прошла уже неделя с отъезда Вольдемара, но каждый день тянулся бесконечно.
— Машенька, не простудись у окна, — заботливо сказала Тамара Павловна, входя в гостиную с рукоделием.
— Ничего, Тамара Павловна. Мне нравится смотреть на снег.
Мария отошла от окна и села к пяльцам. Белая канва с наполовину вышитыми розами лежала нетронутой уже третий день. Руки не поднимались работать — мысли все время возвращались к Вольдемару.
— Может, почитаем? — предложила Тамара Павловна, видя, как девушка рассеянно перебирает нитки.
Мария кивнула. Они устроились в креслах у камина, где весело потрескивали дрова. Тамара Павловна открыла томик Пушкина, но голос ее казался далеким. Слова скользили мимо — в голове была только одна мысль: где сейчас Вольдемар? О чем думает? Скучает ли?
После чтения Мария прошла к фортепиано. Пальцы нашли знакомые клавиши — тот самый вальс, под который они танцевали на балу. Но музыка не приносила радости, только усиливала тоску.
— Дедушка сегодня неважно себя чувствует, — сказала Тамара Павловна, когда мелодия замерла. — Михаил Константинович тоже на службе задерживается. Будем ужинать вдвоем.
За ужином они почти молчали. Мария ковыряла вилкой мясо, но есть не хотелось. Все казалось пресным, безвкусным.
— Дорогая, — наконец не выдержала Тамара Павловна, — пойми, ты не можешь так продолжать. Вольдемар скоро вернется.
— Но он так далеко, — тихо отозвалась Мария. — А что если что-то случится? Что если его мать найдет способ...
— Перестань. Лев Ильич на вашей стороне. Да и Вольдемар не ребенок.
Мария кивнула, но в душе тревога не отпускала. Особенно мучили воспоминания о том дне в доме на Каменноостровском. То, что произошло между ними, изменило все. Теперь она не просто скучала по жениху — она была связана с ним узами, о которых никто не должен был знать.
Тамара Павловна понимающе положила руку девушке на плечо:
— Дорогая, нужно отвлекаться. Ведь по большому счёту всё хорошо.
Если бы она знала, какая тайна терзает девушку! Мария чувствовала себя обманщицей — улыбалась, отвечала на вопросы, а внутри все горело от стыда и страха. Что если кто-то узнает? Что если у них будут последствия от той близости?
Вечером, лежа в постели, Мария снова и снова прокручивала в памяти каждую минуту того дня. Вспоминала руки Вольдемара, его шепот, их общее безумие. Хотелось плакать и смеяться одновременно — от счастья воспоминаний и ужаса от содеянного.