Долго сидели молча. Лампу не зажигали хотя уж давно темень пробралась в избу. Но темнота всем присутствующим не была в тягость. Каждый думал о своем. А потом Марья вдруг заговори ла. Все даже вздрогнули, когда в темноте раздался неожиданно ее голос.
- Мишка, зажги лампу то. Чего в теми то сидим.
Мишка поднялся, взял спички, выкрутил фитиль лампы, зажег его, надел стекло и отрегулировал, чтоб лампа не коптила. Все это он делал привычно, как делал и раньше десятки раз. В избе запахло керосином.
- Скорее бы уж свет провели, - вздохнула Настя. - Когда только уж дождемся.
- Скоро, наверное. Вон уж столбы поставили. - откликнулась Марья. Она поднялась, вышла в сени. Было слышно, как хлопнула дверь в чулан. Настя с Мишкой переглянулись. Что это мать там надумала. Догадались сразу, когда та зашла в избу обратно, в руках что то завернутое в тряпку. Ну, конечно же, шкатулку ту она принесла.
Настя встрепенулась. Надо было давно уж матери показать находку, которая у свекрови хранилась. Ведь там тоже про Лазаревых. Может мать знает про эту шкатулку что то.
Марья развернула тряпку, водрузила шкатулку на стол.
- Вот сватьюшка. Шкатулочка то эта не простая. Сама погляди. Может и признаешь чего. А коли не признаешь, так мы тебе расскажем. Только знаем то мы про нее больно мало. Вот ведь, не знали не ведали, что сноха то у нас Лазаревского роду. Вот и не знаю, радоваться этому или горевать.
- Мама, чего ты городишь. Чему горевать то. Какая разница чьего рода Настена. Все одно она наша теперь. Другой мне никакой не надо. - Мишка подошел к Насте, прижал ее к себе.
Настя с любовью посмотрела на мужа. Сразу стало как то спокойнее. Удивилась только, что свекровь то раньше не завела разговор про шкатулку. Она то ведь тоже сразу из рассказа Валентины поняла, что Настя правнучкой приходится Юрию Лазареву.
Валентина раскрыла шкатулку. Сломанные очки сверху, две нитки жемчуга. Какие то бумажки словно карты игральные с непонятными рисунками. На самом дне тетрадь, несколько листочков. Написано карандашом. Почерк неустоявшийся, то ли детский, то ли человек только писать научился.
Валентина начала читать. Бумага пожелтела от времени, карандаш чуть заметно. Приходилось вчитываться. Прочитала первые строчки.
"Господи, прости меня грешную. Как я могла позволить себе это чувство? Ведь я всего лишь служанка, а он… он сын барина. Но сердце не слушается, и каждый день, когда я вижу его глаза, мне кажется, что я могу быть счастливой…"
Сердце забилось чаще. Она вспомнила, чей почерк напоминали ей эти корявые буковки. Ну конечно же. Точно такие же записи она видела у матери. Это была тетрадка с описанием разных трав, как и что ими лечить. Мать ей говорила, что от бабушки это осталось. Она для нее писала. Говорила, что вот не станет ее, так дочке пригодится.
- Бабушка, - прошептала Валентина. - это бабушка моя писала. Бабушка Татьяна. Откуда это у тебя, сваха?
Марья принялась рассказывать, что шкатулка эта ей от свекрови досталась. А откуда у той взялась, она не знает. И знать бы не знала, пока свекровь на тот свет не ушла. Уж потом только, в ее сундуке нашла это и решила, что хранить будет, раз свекровь хранила.
- Мам, ты что, забыла, как Агафья рассказывала, про эту шкатулку. Поминала она, что дала ей Татьяна на сохранение и беречь просила. Сказала, что придет время и придут за ней. Объявится хозяин. Вот видно и объявился только не хозяин, а сразу две хозяйки, Настенка да теща моя. Для них видно шкатулочка то хранилась. - встрепенулся Мишка - Видно важное что то в ней, раз хранить было велено. Только вот как бы угадать, что там важное то.
- А Агафья то кто такая. Отчего ей бабушка шкатулку то на сохранение отдала. - недоумевала Валентина, потрясенная таким неожиданным оборотом.
- Так это Татьянина товарка. Они вместе у барина жили, подружки были. А одно время Агафья то с твоей бабкой жили. Ты то не знаешь, чай.
Валентина закрыла глаза, чтоб ничего ей не мешало вспоминать. Бабушку свою она плохо помнила, маленькая совсем еще была, когда той не стало. Виделись они нечасто, бабка то в другой деревне жила.
Где то из глубин ее памяти выплыло, как едут они всей семьей на лошади. Мать плачет всю дорогу, отец хмурится, идет возле телеги, а они с братом сидят прижавшись и не понимают, что случилось. Осень. Сыплется мелкий дождик, ветер пронизывает насквозь, уже темнеет. Отец останавливает лошадь и они с матерью думают, куда им идти. Решают идти в бабушкину деревню, там переночевать.
Вспомнилась старуха, которая хлопотала возле них, Все причитала, что же такое творится. Уговаривала тут остаться. Но отец почему то не соглашается. На другой день они ушли. Старуха морщинистой рукой гладила их с Витькой, крестила. А потом еще долго стояла и все крестила их вслед. Вспомнилось и имя. Агафья. Так ее мать называла.
- А сейчас то где эта Агафья. Жива, нет?
- Да вот недавно жива была. Привозил я ее сюда. Она все и рассказывала. Только тогда я еще и не догадывался, что все это к Насте отношение имеет.
- Михаил, где она живет. Как бы охота мне с ней встретиться, спросить охота многое. Может она чего бы сказала. - Валентина от нетерпения аж заикаться начала. Она прямо хоть сейчас, ночью была готова подняться и идти на поиски этой самой Агафьи.
- Так завтра схожу к бригадиру, лошадь попрошу. Тут ведь не больно далеко, на выселке она живет. Только вот жива ли еще. Уж больно стара она. Давайте ка сегодня спать. Время то уж позднее. А завтра с утречка все и решим. Съездим мы вдвоем.
Настя обиженно посмотрела на Мишку. Ее то отчего он не хочет взять с собой. Но муж только зыркнул глазами. Нечего ей по болотам да по корням лесным трястись. Вот еще чего удумала. Мать все узнает, а потом расскажет.
Утром, свет чуть забрезжил, все спали. Валентине только не спалось. Она тихонько, чтоб не разбудить чутко спящих хозяев, прошла на кухню, задернула занавеску, зажгла лампу. Принесла шкатулку, стоящую в горнице на столе, раскрыла ее, достала тетрадь. Перед тем как ехать, хотела она перечитать весь дневник, может быть там что прояснится.
Наивная полуграмотная девчонка писала о своей любви к барину. Она была счастлива и надеялась, что барин так же счастлив, как и она. Потом через какое то время Танька пишет , что понесла от барина и не знает теперь, что ей делать. Она понимает, что барин не женится на ней. Одна из записей говорила, что Танька все же рассказала все любимому. Он обещал подумать, как все обустроить. Последняя запись была совсем короткая.
“Сегодня вечером он придет, сказал, что все придумал. Что скажет, не знаю и мне страшно”.
На этом Танькин дневник заканчивался. Валентина осторожно закрыла тетрадку, положила обратно. Проснулась Марья, увидела свет за занавеской, подошла.
- Ты чего, сватьюшка не спишь? Рано ведь еще.
- Вот, читала бабушкин дневник. Думала может чего из него узнаю. Зацепило меня, почему бабушка шкатулку эту на сохранение чужим людям отдала. И что в ней такого, что беречь ее надо было. Вроде нет там ничего ценного. Карточки только. Так я никого и не знаю. Глаза вот разве вот у этой, как у мамы. - Она протянула фотокарточку Марье. - Наверное это и есть моя бабушка.
- Свахонька, так и у Насти взгляд то такой же. Не видишь что ли.
Обе женщины внимательно вглядывались на фотографию. Валентина подумала, что и вправду, чем то с ней схожа Настенка.
Вскоре проснулись все домочадцы. Мишка подошел к матери.
- Мам, достань ка там бутылочку. На сухую к бригадиру то не больно подъедешь.
Марья нырнула в подпол, вылезла, в руках зеленая пол-литра, пыльная, видно давно уж хранится. А тут пригодилась.
- Ох, без бутылки то никуда. - вздохнула Марья, протягивая ее сыну. Всегда приходится запас держать. Хорошо хоть что Мишка зря не пьет. Он даже и не поглядел ни разу, где хранит мать это добро. А то ведь других баб послушаешь, так где только не прячут. Валентина подтвердила, что и у них в деревне точно так же. Всегда приходится запас держать.
Мишка ушел, Настя пошла к корове, Марья затопила печь. Все, как всегда. День изо дня, одно и то же. Валентина вызвалась помогать Марье накрывать на стол. Сейчас все соберутся, будут завтракать.
Вошла Настя с дойницей.
- Сбавили коровы то. Нина тоже говорила, что меньше утром молока корова давать стала. Надо с пастухом вечером поговорить. Может подальше куда гонять будет, где трава получше. С такой поры сеном если подкармливать, так и сена то не хватит на зиму.
- Да полно тебе, Настенка. Весь сеновал забит, да еще стог за усадом стоит. Разве не хватит. Картошки вон сколько накопали, турнепса. Слава Богу, прошли те времена, когда скотина голодала. Нынче и в колхозе то накосили хорошо. Соломы ячменной, чай, по осени на трудодни дадут.
Пришел Мишка довольный. Зелененькая сделала свое дело. Хозяйка бригадирская правда поворчала, что мужика спаивают. Да кто ее слушает. Сказал, что позавтракают, и пойдет на конюшню лошадь запрягать. Пусть Валентина готовится. На лошади то они к обеду, глядишь, управятся, ну может немного подольше.
Марья засуетилась. Чтоб умаслить Агафью, налила ей четверть парного молока, завернула каравай хлеба, картошки целую котомку положила. Сама то старуха, чай, ничего не сажает уже.
После завтрака Марья с Настей на работу пошли, а Валентина осталась дожидаться Мишку, который за лошадью ушел. Вскоре она услышала, как повозка подкатила к дому. Долго себя Валентина ждать не заставила. Поклажа уже готовая в сенях стояла. Мишка разом все подхватил. И вот уже путники выехали за околицу,
День выдался, как по заказу. Осеннее солнышко хоть и не было горячим, но все одно, приятно согревало щеки. Валентина волновалась. Хоть бы жива была эта самая Агафья, которую деревенские называли колдуньей. Даже то, что живет она дольше других приписывалось исключительно ее колдовству.
Мишка тоже думал об Агафье. Хоть бы сказала она им что-нибудь дельное. Уж разгадать бы все Лазаревские тайны. Может тогда и Настенка станет поспокойнее.