Записки Михаила Николаевича Киреева
Я родился в Симбирской губернии, в селе Озерках, в имении тетки моей, где постоянно жила мать моя по смерти родителей. Тетка моя, А. И., лет 14-ти была отдана замуж за старика лет 60-ти, строгого, капризного, прожила с ним безвыездно в деревне лет двенадцать.
Приученная к аккуратности и порядку, она привыкла также считать строгость и холодность в обращении с людьми необходимостью, и, быв от природы наделенной характером твердым, настойчивым, соединенным с умом необыкновенным, поставила мать мою в такую зависимость, что та считала всякое слово ее законом, не позволяла себе никаких возражений против приказаний сестры, облеченных в форму советов, и безусловно повиновалась ее воле.
Мать моя имела другую сестру, Н. И., выданную замуж в Саратовскую губернию, муж которой задолжал значительную сумму и потом вынужден был продать имение жены в Оренбургской губернии. Имение это еще не было разделено и потому им управляла, как старшая сестра, тетка моя А. И.
Н. И. приехала в Озерки, чтоб условиться в разделе с ними; приехал и покупщик имения, впоследствии отец мой. Он был мужчина лет 26, прекрасной наружности, служил несколько времени в гвардии офицером и за тяжкую рану в грудь пулей, полученной при штурме Измаила, оставил службу.
Первого свидания достаточно было, чтобы мать моя и отец полюбили друг друга. Любовь их не скрылась от прозорливости старшей сестры; чтобы не дать укорениться этой привязанности, она придумала средство, не оскорбляя отца моего, удалить его из Озерков; завела спор о наследстве Н. И., наговорила дерзости ее мужу, человеку простому, и этим принудила их уехать немедленно из ее дома; с ними уехал и отец мой, объяснясь прежде с матерью моею и, прося ее передать сестре его предложение.
Мать, по робости характера, не смела сказать старшей сестре о предложении, ей сделанном, и о своей привязанности. Тетка видела ее грусть, понимала причину, но молчала. При случае, когда начинала бранить Н. И. или ее мужа, приплетала и отца моего, рассказывая, что она слышала от верных людей, что он картёжник, мот, собачник и буян; подобные отзывы пугали мать мою, но не могли истребить впечатления, сделанного на нее отцом моим.
Прошло месяца два. Отец, не получая никаких известий, написал к тетке письмо, в коем просил руки моей матери. Тетка изорвала письмо и не сказала ни слова об этом матери. Выведенная из терпения, Н. И. подала просьбу, что она продала права на получение своей части моему отцу, а от него поступила просьба о выделе купленной им части. Суд сделал распоряжение "составить опись имения и отдать в опеку".
Испуганная этим распоряжением тетка написала к отцу моему, что она желала бы переговорить с ним о разделе лично; он не замешкался приездом, согласился взять самую дурную часть и, по окончании раздела, сделал вновь предложение моей матери. Тетка, желая как-нибудь отделаться от него, потребовала, чтоб он остался жить в ее доме, продал свое саратовское имение, думая, что он на это не согласится.
К крайней ее досаде, он беспрекословно принял все условия, которые она предложила; препятствий не оставалось, она согласилась на предложение его, но отложила свадьбу на полгода, чтобы успеть сделать приданое, все еще имея надежду расстроить эту свадьбу, и может быть успела бы в этом, если бы не случилось нового обстоятельства по оренбургскому имению: огромная дача была куплена у башкирцев и по ней назначено межеванье. Это решило тетку ускорить свадьбу.
Отец мой имел характер кроткий и терпеливо сносил капризы тетки, но не подчинялся ее властолюбию; делая молча, что хотел и, избегая объяснений, он избегал большую часть неприятностей. Зато мать моя должна была выслушивать укоризны сестры. Более всего бесили тетку пристрастие отца к псовой охоте и лошадям, которые действительно вредили его здоровью.
К году родилась старшая моя сестра и, по фамильному сходству с материнской родней, сделалась любимицей тетки. За ней родился я, но быв точным портретом отца, со дня рождения сделался предметом ненависти тетки: "киреевская татарская образина", говорила она: "пути в нем не будет".
Из мести меняли часто кормилиц, начинавших меня кормить; некоторые переменены были за недостатком молока, некоторые по капризу тетки, и отец, огорченный этим, приказал воспитывать рожком; я был помещен в кабинете отца, который приставил ко мне, вместо няньки, бывшего своего ловчего, Фёдора Егорова, атлета по силе и росту (в нем было не менее 12-ти вершков, это около 196 см), и эта няня пела басом "баюшки-баю", таская меня беспрестанно по двору, на псарню, на конюшню.
В 1806 году, в Казань, приехал мой крестный отец В. А. Б. проездом в Петербург. Я начал проситься ехать с ним, чтобы определиться в корпус, и не встретил сопротивления. Меня отпустили, дав человека из бабушкиных людей, доброго, но глупого. Я желал выехать с дядькой, но на беду мою он был болен лихорадкой. Вояж наш был чрезмерно длинен: то заезжали по деревням моего крестного отца, то по родным.
Долго мы прожили в имении родственника батюшки, Давыдова, старика почтеннейшего, у которого было три дочери; они ласкали меня, как ребенка, по росту я казался моложе настоящих своих лет.
По приезде нашем в Петербург, крестный мой отец, человек нерешительный, все разыскивал, где лучше меня определить, а время уходило. У меня было письмо от казанского коменданта (здесь Дмитрий Максимович Есипов) к адъютанту великого князя Константина Павловича Николаю Дмитриевичу Олсуфьеву.
Я отправился в Мраморный дворец. Это было часу в десятом. Лакей, которого я спросил, где найти мне Олсуфьева, указал приемную залу. Когда я вошел (цесаревичу) представлялись ординарцы. Его высочество, пересмотрел их, обратился ко мне и спросил: "Что тебе надобно?".
"Отдать письмо Николаю Дмитриевичу Олсуфьеву", - отвечал, вовсе не понимая с кем говорю. Великий князь улыбнулся и, обратясь к высокому, красивому адъютанту, сказал: "Николай, к тебе письмо".
Тот взял от меня письмо и хотел положить в карман, но великий князь, вновь улыбнувшись, сказал: "Читай, может быть нужное". Олсуфьев прочитал письмо и доложил, что оно "от казанского коменданта, который некогда был также адъютантом великого князя, и что он просит об определении меня в какой либо корпус, как сироту".
Великий князь, выслушав, спросил меня, потрепав благосклонно по плечу: "Здоров Дмитрий?". Я отвечал: "Здоров, ваше высочество".
- Куда же ты хочешь определиться?
- Куда угодно вашему высочеству.
- А чему ты учился?
Я подал ему мой гимназический аттестат; он пробежал его глазами и сказал: "Если половину знает, и то славный малый", и, обратившись к Олсуфьеву, приказал написать к Андрею Андреевичу Клейнмихелю, чтоб меня определили в Дворянский полк "с правом окончить курс наук при 2-ом кадетском корпусе".
Все откланялись великому князю, и Николай Дмитриевич (Олсуфьев) приказал мне "идти за собой"; он написал письмо Клейнмихелю и прочел его мне. Оно было следующего содержания:
"По приказанию его высочества, имею честь препроводить к вам молодого дворянина Киреева, в котором его высочество принимает участие и желает, чтобы он был определен в Дворянский полк с правом окончить воспитание в классах второго кадетского корпуса. Передавая вашему превосходительству волю его высочества, имею честь с глубочайшим почтением быть..." и прочее.
Письмо это, как после увидите, могло проложить мне блестящую карьеру. По прочтении письма, Николай Дмитриевич накормил меня завтраком и, отпуская, приказал, в случае надобности, обращаться к нему.
Когда я явился в квартиру и передал обо всем моему крестному отцу, он побранил меня, уверяя, что определил бы в гораздо лучшее заведение; но делать было нечего, я должен был отправиться с письмом.
По приезде моем, камердинер генерала доложил, что я приехал с письмом от Олсуфьева, и мне немедленно приказано было идти в кабинет. Высокий рост и строгое лицо генерала Клейнмихеля несколько сконфузили меня, но когда он прочитал письмо, то приветливо погладил по голове и сказал: "Хорошо, мы тебя определим". - Ординарца! - крикнул он, отворяя несколько дверь кабинета.
Ординарец явился, вытянутый в струнку. Генерал обглядев его с ног до головы, сказал: "Сейчас позвать ко мне Дюшена и Бородина!", и взяв меня за руку, сказал: "пойдем позавтракать". Я отвечал, что "завтракал уже". Он опять погладил меня по голове, приговаривая: "Славный малый, ходи ко мне".
В гостиной никого не было, кроме лакея. "Генеральша и барышни разве не будут завтракать?" - спросил он лакея. "Никак нет, ваше превосходительство, они только изволили встать". "Верно, вчера проплясали долго", - проворчал генерал и принялся уписывать завтрак, состоявший из картофеля и чухонского масла. Немного уже оставалось на блюде, как ординарец доложил, что "требуемые офицеры пришли". Генерал вышел в зало вместе со мной.
"Напишите сейчас просьбу этому молодцу об определении в Дворянский полк, сказал он Дюшену, а вы, капитан, возьмите его в взводную роту с зачислением в гренадерскую, и обратите особое внимание; он под покровительством его высочества".
"Слушаю, ваше превосходительство!" - было ответом Бородина, и Дюшен пригласил меня идти с собою. Квартира его была очень близко от генеральской. По приходе к нему, он отобрал от меня нужные бумаги, приказал писарю написать просьбу и отпустил, приказав "явиться завтра".
На другой день крестный мой отец повез меня в Дюшену и по его совету заказал для меня экипировку, которая должна была быть готова через два дня. И действительно, мне принесли все, что только было нужно. Портной взялся найти для меня кивер и портупею. Крестный отец мой захотел отвезти меня в корпус сам.
Капитан Бородин принял нас обязательно, сам вызвался отвезти меня в роту. По приезде в корпус, меня отдали в камеру к унтер-офицеру Колю, курляндцу, получившему прекрасное воспитание в Дерптском университете и оставившему его вследствие недовольства с ректором, сына которого он окрестил порядком эспантоном на дуэли.
Все кадеты были в лагере, кроме новичков и выписавшихся из лазарета, и составляли сводную роту.
Сначала нечистота в помещении и дурная пища мне очень не понравились, также и ранние вставания; но к чему не привыкнет мальчик в 15 лет?! Добрый Людвиг Карлович, как звали Коля, начал учить меня стойке, маршировке; мне дали ружье, он показал ружейные приемы и я почти не выпускал его из рук. Быв довольно строен и крепок, и по привычке к гимнастическим упражнениям, я скоро перещеголял не только моих товарищей по поступлению в корпус и летам, но даже и старших.
Наступил август, а в сентябре кадеты должны выступить из лагеря. Но так как между нами оказалось много больных, то великий князь приехал сам в корпус. Сводную нашу роту вывели на плац. Поздоровавшись с ротою, великий князь обратился к командиру роты и спросил: "Что, Саша, есть у тебя молодцы для лагеря?".
Великий князь любимых офицеров называл полуименами, это было верхом расположения его к офицерам и немногие пользовались этой честью.
"Как не быть, ваше высочество, - человек 30 старых кадет, выписавшихся из госпиталя, да человек 40 из новичков", отвечал Бородин.
- Выкликни их вперед!
Первого Бородин вызвал вперед меня.
- Хорош? - спросил великий князь Бородина, положив благосклонно мне руку на плечо.
- Молодец по фронту, - отвечал Бородин: хоть сейчас на ординарцы к вашему высочеству.
- Ай, да знакомый! - сказал великий князь, потрепав по плечу: - для поощрения произвести его в унтер-офицеры.
Поход, назад в Стрельну, был самый приятный; нас вел прапорщик Ловиц, которого мы вовсе не слушались. Если попадался нам наймист, мы, завладев его коляской, садились в двухколёсную его колесницу, человека по три, и погоняли, несмотря на его крик и приказания Ловица, лошаденку, пока она имела силы везти нас, и когда она останавливалась от усталости, мы вылезали из колесницы и тут, дожидаясь прочих, собирали ягоды.
Подходя к Стрельне, где обыкновенно жил великий князь, мы остановились, оправились и пошли порядком. Не доходя до дворца, один из отчаянных старых унтер-офицеров предложил "пробежать мимо дворца резвым шагом". "Это понравится великому князю", уверял он. Предложение Б., вопреки просьбам Ловица, было принято всеми единодушно.
"Резвым шагом, марш!" - скомандовал Б., и маленькая наша колонна стройно пробежала, побрякивая ружьями наперевес. Великий князь, увидев нас из окна, выслал ординарца остановить нас. Мы остановились у самого дворца. Великий князь вышел.
- Куда вас нелегкая несет, пострелята? - спросил он нас, улыбаясь.
- В лагерь на службу, ваше высочество!
- А для чего бежите?
- Из усердия! - закричал Б. Из усердия! гаркнул хор остальных.
- Велите дать им молока и белого хлеба, смотрите, как повесы умаялись. Потом, обратясь к Ловицу, спросил: "Что, видно, плохо слушают, прапорщик?".
- Ничего, ваше высочество, - отвечал бедный переконфуженный Ловиц.
- Сам ты "ничего", - сказал великий князь, и оборотясь к нам: - шалили, дети, дорогой?
- Не без греха, - отвечало несколько голосов.
- В лагерь попадете, там уймут!
Между тем принесли несколько горшков молока. По окончании полдника, мы вновь выстроились и пустились в путь и вскоре пришли в лагерь. Батальонный командир разместил нас по ротам и, взглянув на меня, удивился, видя новичка в унтер-офицерском мундире, спросил о причине Ловица и, узнав от него, что я произведен лично великим князем приказал поместить в первую гренадерскую роту. По росту я попал в стрелковый взвод.