Глава ✓444
Начало
Продолжение
Марья Яковлевна Аренд заперлась в кабинете.
Попыхивает маленький самовар-эгоист, на пару чашек чаю рассчитанный. В заварнике, кроме чайных скрученных листиков, ещё чуток душицы, пустырника и лист черной смородины. Ей надо успокоиться - вон как мелко подрагивают пальцы. Успокоиться и подумать: стоит ли делать то, что пришло в голову в этот душный вечер как наитие свыше, надо ли брать на душу грех великий? Спит Николушка иине ведает, утомлённый прогулкой, на каком обрыве замерла его супруга. Из таких бездн не возвращаются.
Жаркий июльский полдень шел к вечеру. В кронах липы и яблони, осенявших беседку, пели птицы. Мягко журчали в беседе женские голоса, уверенно рокотали мужские баритоны и басы, шелестели шелка и шелковистый тонко выделанный хлопок пышных дамских платьев с невесомыми рукавами - и до них добралась прихотливая мода бидермейера.
Строгая красота простоты и изящества, свободного движения и нестеснённого корсетом дыхания улетела в прошлое. Хлопок тончайший, лёгкая ды́мка с намеком на цвет, нежный бликующий атлас, высокие талии, мягкие корсеты, живость и изящество линий, с которыми играл забавник-ветер.
Изысканность тканей, вычурность причесок, прихотливость линий пришли им на смену. Потяжелел атлас, глубокий ворс бархата греет затянутое корсетом так, что не вздохнуть, тело. Декольте парадных одежд поползло вниз с напудренных белоснежных полных плеч.
Маленькие рукавчики- фонарики из плотного накрахмаленного хлопка спрятались под пышными газовыми рукавами столь огромными, что напоминают необъятные свиные окорока. Зато у кисти они сужаются, плотно охватывя руку и кисть женская, обременённая браслетами и перстнями, кажется невероятно хрупкой и крохотной.
Талия, затянутая в корсет на контрасте с объемной юбкой с тремя- четырьмя нижними юбками с топорчащимися оборками и широким, открывающим плечи, декольте, тоже утоньшается до невероятности.
Ах, юные модницы! Кто из вас думает о завтрашнем дне? Блистать в суете Света, царить на балах, скользить невесомой яркой бабочкой по паркету. Быть обвенчанной в семнадцать - двадцать лет, держать лицо, видя откровенные измены мужа и подсчитывать тысячные долги его карточных проигрышей, затягивать в корсет полнеющую ребёнком талию и каждый год исправно рожать, пока очередные роды или неудавшаяся беременность не сведет вас в могилу....
Отвлеклась хозяйка на моды и судьбы женские, да засвистел самовар, созывая гостей к чаепитию.
В хрустальных розетках янтарем горел мёд, рубинами отливало вишнёвое варенье, изумрудами сверкало варенье из берсеня - крыжовника. Рассыпчатые и слоистые пирожные со взбитыми сливками и нежным белковым кремом, красиво расставленные на трёхярусных фарфоровых этажерках, то и дело привлекали к себе внимание юных девиц на выданье, почтенных матрон и привередливых барственых господ.
Пироги с мясом, с рыбой, заливное из белуги, запечённые осетры легли на стол для успевших проголодаться после обеда мужчин, гоняющих шары в прохладной бильярдной.
Аромат яблоневых уго́льев в самоваре навевали покой и нежной горчинкой оттеняли ароматы сладостей на накрахмаленной скатерти, уставленной тонким китайским фарфором.
Обычное чаепитие в богатой усадьбе.
И никто не заметил окутавшее хозяйку нервное напряжение при появлении припозднившегося гостя. Она всё так же улыбалась, разливая чай по прозрачным чашкам, расписанным дивными цветами и птицами, так же потчевала яствами, уделяла внимание каждому, сидящему за столом.
Но в какой момент она перестала участвовать в беседе - не заметил никто. Все слушали повествования нового соседа, Петра Михайловича Каменского- Менкасского. Тот похвалялся подвигами и родством с графами Каменскими, особливо - дружбой с Каменским-Вторым и своим влиянием на молодого и удачливого генерала от инфантерии. И о событиях на Площади дворцовой, о знакомстве близком со многими заговорщиками.
Ах, какой яркой и интересной была его судьба, сколько военных кампаний он повидал: шведы, турки, французы, опять турки, тайные общества, возмутительные речт, планы по уничтожению полному всей царской фамилии...
Мог ли он молчать?!
Да господа неудачливые заговорщики и сами не стеснялись подробно рассказывать о мечтах, о планах, о самых говорливых и самых деятельных. По всему выходило, что сей господин был не иначе как ревнитель и хранитель царского семейства.
Дамы бледнели, краснели и судорожно прижимали платочки к лицу, обмахиваясь веерами; господа хмыкали в усы, вспоминая сгинувших в ссылке и каторге бывших соратников, блистательных офицеров - победителей несокрушимого Бонапарта. И только хозяйка сидела во главе стола ни жива ни мертва, а волнение её выдавали только тонко дрожащие пальцы, унизанные перстнями, но кто на них смотрел? Всё внимание принадлежало боковому Каменскому.
После отбытия гостей Марья Яковлевна, скрепя сердце, едва не расколотила чайную пару, им испоганенную, да велела отмыть с мылом. Пожалела китайский фарфор, подарок Мэри Ричардовны Лариной. Но жалеть мерзавца - увольте!
Ей не спалось.
Всё металась на жаркой постели, даже, бессонницей измученная, накинув шаль, вышла в сад послушать соловья, что жарко и трепетно щёлкал, журчал, трепетал в тёмной листве. Где-то далеко шумела Волга, ржали кони в ночном, звенела песня маленького пастушка́. И только её мучали тёмные страсти с самого дна непонятной и загадочной женской души.
Открыв погребец мужа со снадобьями лекарственными, часто её выручавшими, она недрогнувшей рукой отменила на аптекарских весах известную ей долю препаратов, смешала их и растворила в спирте. Крохотный флакон с притёртой пробкой отправился в ридикюль, ждать своего часа. И только после, измученная сомнениями и устрашённая деяни ями, уснула, как ангел.
В эту ночь снилась Марье Яковлевне давно забытое - горячечный шёпот Николушки, графа, её первой любви, заплаканное лицо его матери, судорожно сжимавшей её пальцы и обещающей несбыточное, и ярый воск венчальных свечей на пальцах, и страстное "Да" обманутого поддельным обрядом жениха. И клятва, которую вырвала у неё разбитая горем мать, да она и сама счастлива была поклясться в отмщении.
Время пришло...
По дворянским традициям и требованиям этикета, Пётр Михайлович обязан был устроить ответный званый обед. Там-то и настигнет его воля Провидения, исполненная руками рабы божьей Марьи, не забывшей о подозрениях о яде, озвученных при исследовании останков Николая Каменского.
Всего через месяц, в августе 1826-го года Пётр Михайлович Каменский-Менкасский покончил с собой, бросившись с обрыва в Волгу.
На допросе, учинённом полицейским исправником все дворовые, как один, утверждали, что барин последнюю неделю жил бирюком, чего-то боялся, никого не принимал, курил у себя в кабинете, запершись ото всех, спорил сам с собой, кричал и плакал, просил прощения у некоего Николушки. А сегодня, около трёх часов ночи, выбив окошко, выскочил на двор, спрыгнув со второго этажа и убежал к реке.
Поспешивше на шум слуги увидали беспорядок и последовали за ним, метались по саду и парку с увещеваниями, плачем и фонарями. Не нашли барина нигде, и только утром обнаружили тело его на берегу ниже по течению.
В комнате барской курительной царил полный разгром: зеркала разбиты, вазоны опрокинуты. Около свечи, рядом с табачным кисетом, лежала полуобговшая визитка с витиеватой надписью " До встречи, Н.М. Каменский."
Поговорили о том соседи, да пришли к выводу, что на голову слаб был бравый вояка - видать, последствия контузии или весёлой болезни, от парижских красоток полученной. Ибо каждому было известно, что Каменский-Второй ушёл из жизни давненько, чего ж хранить вмзитку брата столько лет?..
Как самоубийцу похоронили Петра Михайловича за оградой церкви без отпевания. И завещание его, как самоубийцы, объявлено недействительным. Земли отошли наследнику, братцу Сергею. Батюшка на просьбы и посулы наследников по матушке только кадилом махал воинственно - отказывался принять во внимание временное помешательство. В разуме был - и точка!
А как лёг снег, разъехались дворяне поволжские: кто в столицу, кто в Первопрестольную, на очередной светский Сезон, кто в городские хоромы в Нижнем, в Самаре, в Кинешме.
Жизнь продолжалась. Резвые серые в яблоках кони несли утешившуюся Марию Арендт с супругом в Петербург через Москву.
Белый особняк на Зубовском бульваре как прежде, гостеприимно распахнул двери, только где тот порядок, тот лоск, что был ещё пять лет назад? Ливрейный лакей в углу вестибюля лениво вяжет чулок из серой шерсти, его товарищ, пахну́в луковым духом прячет щетину в шейный платок.
- Барыня-с хворают, никого-с принимать не велено.
Только фыркнула Мари, оттолкнув руку, которой её, дворянку, холоп остановить попытался.
- На конюшню захотел, давно батогов не пробовал?! - ожгла его взглядом и, не снимая шубки, устремилась в личные комнаты графини.
- Матушка, - она упала на колени перед постелью, в котрой угасала Анна Павловна, прижала руки её к разгорячённым морозом щекам. - Нет больше Петра Менкасского, исполнила я клятву перед вами, да простит меня Бог.
О, как засверкали глаза семидесятисемилетней старушки!
- Отомщён мой Николенька. Теперь и мне помирать можно. Спаси тебя Бог, дитя моё и прощай. Останешься ли погостить, нет? Ну да спеши уж к своему доктору. Прими последнее моё благословение и ступай.
Поцеловала она склонившейся к ней лоб, перекрестила, а когда за госпожой Арендт захлопулись двери, призвала нотариуса - последнюю свою волю писать. Законом российским запрещалось завещать родовое имущество лицам посторонним, но слава богу, этот дом являлся её собственностью, перешёл ей во владение по смерти Николая, и завещать она его имеет право кому пожелает*.
Владей, тайная жена Николушки!
Продолжение следует...
Всех ♥️ люблю. Телефон для переводов и звонков 89198678529 Сбер, карта 2202 2084 7346 4767 Сбер