Когда твой сын вдруг стоит у порога не один — с чемоданом и чужой девчоночьей рукой на рукаве его старого пальто, — мир сжимается до размеров маленькой прихожей.
Я вспомнила ту детскую ладошку, которой много лет цеплялся он за моё платье. Теперь — улыбка неловкая, взгляд в пол, а рядом — Женя: невысокая, пальто цвета мха и голос тонюсенький, но звонкий.
— Мам, привет… Мы тут… Жить пока негде. Примешь? — говорит, будто извиняется.
Хорошая мать всегда готова обнять, накормить, посидеть в ночи у чашки чая. Но я не ожидала этого — хотя, наверное, где-то далеко внутри жила тревога: сын с женой, а все у них не ладится, всё не могут “устроиться”.
— Конечно, проходите.
Я убрала свои вязальные нитки, сложила подушки на диване. Для Жени пододеяльник с ромашками, который сшила ещё тогда, когда сына привезла из роддома… Доверие к миру. Тонкая ткань, зашитая пайковым носком дырка — опыт жизни.
Первые дни — суета, смешные случаи. Женя по утрам с телефоном в руке, указательный палец непрерывно указывает то на ковёр, то на плитку:
— А что у вас, Анна Петровна, газовая колонка так шумит?
— У вас обои расходятся…
— Вам бы сделать натяжной потолок!
Я улыбаюсь. Непривычно, когда по дому ходит молодая женщина с маникюром — красными прямоугольничками, точно лоскуточки.
— Ну, что вы, Женя, квартира же старая. Всё бы по уму, да денег, знаешь ли…
— А зачем ремонт? Лучше купить что-то новое. Кстати, мам… — тут она посмотрела на моего сына, и тот нервно передёрнул плечами.
Они привезли две громадные сумки — в коридоре теперь валяются туфли Эвелины, его рюкзак, пакеты с едой.
— Могу убрать? — спрашиваю.
— Не надо, мы так поживём… Честно говоря, нам на работу надо рано, вы не против, если я по утрам буду завтраки готовить? — уже тише, будто стесняясь.
Не против. Конечно — не против.
Я смотрю на сына: кажется, он с облегчением садится на свой старый табурет.
Вернулась семья. Хоть и не моя — уже своя.
Наверное, глупо радоваться.
…А за окнами — почти осень, двор облетает, как потерявший цвет зонт. Вода в чайнике булькает всё дольше, потому что я ловлю каждый момент, слушаю шаги в коридоре. Наша домашняя жизнь начинает переплетаться с чем-то новым — чужими ритуалами, смехом, внезапными упрёками.
Сперва я даже немного радовалась переменам. Дом стал наполнен звуками: Женя звонко разговаривала по видеосвязи с подругами, пересмеивалась, что-то ворковала сыну. Кухня наполнялась запахом кофе и мятных булочек – оказывается, Женя умела печь, хотя чаще заказ делала, а не месила тесто.
Сын заметно подобрел, порой даже улыбался как в детстве. Я подслушала однажды их разговор за дверью: смеялись над чем-то глупым, обсуждали планы, деньги, работу – слова, которые перестали звучать в моём доме давно.
Но постепенно в тепле появилось что-то… колючее.
Женя всё чаще рассматривала квартиру придирчивым хозяйским взглядом.
– Ох, Анна Петровна, не думали поменять плитку в ванной? Сейчас такие делают, за день укладывают.
– Занавеску бы выбросить вот эту… Старенькая! Можно тюль…
– Окна деревянные ещё? Давно надо бы пластик!
Всё это звучало будто забота, но каждый раз с нажимом — как будто я что-то не так делала… не доделала, не подхватила жизнь «по-новому».
Да и сын, вроде бы, вставал на мою сторону:
— Мам, не обращай внимания, она так… для порядка.
Только глаза у него тревожные были — не мои, взрослые, а как раньше, когда боялся в темноте. Поздними вечерами слышала: спорят, кто-то плачет тихо. Потом приходила Женя, резко вытирала слёзы, наливала себе чай — “просто устала”.
Первые тревоги я заглушала заботой: накладывала им ужин, звала посмотреть старое семейное видео, даже на рынок сходила нашу любимую семгу купить — сыночку, чтобы посытнее, раз сил нет на обеды.
А однажды утром Женя села напротив меня на кухне, сложила ручки на скатерти и, глядя прямо в глаза, сказала:
— Анна Петровна… Вы ведь понимаете, что эта квартира всё равно когда-то перейдёт к Коле…
Сын, который только что вышел из ванной, замер в дверях. Женя, не глядя на него, продолжила:
— Ну, зачем ждать? Вам трудно, вы одна… Передайте её Коле. Мы сможем сделать ремонт, освежить всё, будет уютно — и вам, и нам.
Я едва не выронила ложку. Сердце бухнуло во что-то привычное — та самая тревога, что жила в уголке души многие годы.
– Жень, ну ты что! Мама ещё… – неловко пробормотал сын.
Женя вспыхнула, поджала губы:
– Ну а как по-другому? Да все друзья так делают! Родители на них оформляют, не дожидаются… Зачем эти формальности?..
И — улыбка такая, натянутая, как на чужих фотографиях.
С того дня что-то надломилось.
Я впервые заметила: мне всё сложнее быть хозяйкой в собственном доме. Женя перетянула на себя кухню:
– Анна Петровна, только вы не мешайте. Я сама ужин приготовлю — у меня рецепт с тыквой!
– Анна Петровна, вы к плите не подходите — сейчас сковородку испортите!
Открывала холодильник — продукты вдруг оказывались не на своём месте. Чайник кто-то мыть не даёт:
— Я сама, мам… Ну зачем вы?
Через неделю мне уже напрямую намекали — мол, вечер пятницы мы тут посидим, вы бы к своим сходили, бабушки же ваши зовут!
А иногда, когда возвращалась из магазинов, Женя делала недовольное лицо:
— Опять подруги… Вы лучше дома сидите, тут дел много.
Сын…
Он всё реже смотрел мне в глаза, но однажды вечером, когда мы остались вдвоём, не выдержал:
— Мам, ну, может… правда, подумаешь — квартира же всё равно… Ты же не уверена, что одной справишься. А мы тут, под боком. Жене тяжело — мы у тебя на шее…
У меня от этих слов дрожали пальцы. Я сама не понимала, чего во мне больше — злости или боли.
Вечерами шепотом разговаривала со своей самой старой подругой, Галей.
– Галь, не представляешь, как тяжело… Ощущение — меня из собственной жизни выносят как старый шкаф… И ведь сын – мой, я ж ради него…
В ответ:
— Держись, Ань. Ты у себя одна. Им взрослеть надо, а не претворяться детьми — тем более, такие жёны у них.
Словно в груди зажгли маленький костёр: пора перестать уступать каждому порыву ветра.
Когда-то я думала, что ничего страшнее не бывает, чем тяжело болеющий ребёнок. Или когда не знаешь, где он до ночи, — не отвечает, молчит, не звонит. Но вот, оказывается, есть другой страх: когда родной человек будто сморщивается, становится меньше, и чужие глаза — а на месте любимых.
Квартира наполнилась ледяным сквозняком.
Женя ходила с хозяйским видом: переставляла мебель, вешала какие-то свои сушилки, приносила новые подушки — яркие, с большими цветами, как в дешёвом хостеле.
Сын молчал или уходил с ней в комнату, а я слышала глухие голоса, шелест слёз, захлопнутые двери.
А в один вечер случилось главное — то, чего я боялась и одновременно ждала.
Я вышла на кухню: хотела воды.
Женя стояла ко мне вполоборота, мешала своё какое-то суп-пюре, а Коля лениво листал новости в телефоне.
— Анна Петровна, — вдруг произнесла Женя громко и простуженно. — Мы решили: вам будет гораздо проще, если квартира оформлена на сына. По праву.
Она даже не смутилась, не отвела взгляда.
— Я не понимаю, что вы тянете? Сколько можно дербанить этот вопрос? Он — ваш единственный!
Коля поднял голову — в глазах у него злился страх, неудобство и что-то ещё, то ли отчаяние, то ли печаль.
— Женя, не надо, — буркнул он.
— Нет, я скажу! — вдруг повысила голос Женя. — Вы не думали, как нам тяжело? Рядом родители и друзья — всем квартира, а тут… Всё равно всё Колино будет! Только вы мешкаете, всеми этими подружками своими, завтраками, делами! А мы тут… полгода на чемоданах!
Вот тут у меня исчезли остатки иллюзий про компромисс.
Я стояла напротив — маленькая, в халате, с любимой чашкой «Мир дому», и вдруг поняла:
это я — родная, это я построила этот дом, это мои фотографии в рамочках, мои книги на полке, мои запахи и мечты.
— Значит, — говорю спокойно, — раз вам так тяжело и неудобно, вы оба собираетесь и находите для себя место. Это моя квартира, мой дом. И я ни на кого его переписывать не буду. Не заслужили. Не с уважения начинали — не уважение и получаете.
Коля смотрел на меня, как чужой:
— Мам, ну…
— Сын, — перебила я. — Вы взрослая семья? Вот и поступайте по-взрослому.
Женя начала сотрясать воздух:
— А мы рассчитывали! Мы теперь снимать должны? Где денег-то взять?..
Я не выдержала — а впервые в жизни позволила себе быть ЖЕСТКОЙ.
— Ваши проблемы. Я помогать не отказываюсь, если ко мне по-человечески… Но квартиру вы просить не смеете.
Голос сломался, я даже не узнала себя: не обида, а будто свобода, тяжелое — как вдох после долгого подержания воздуха.
На следующий день они молча собирали вещи.
Сын всё молча, вжав голову в плечи, Женя шмыгает носом, но уже не быстрее обычного.
Они хлопнули дверью, и я осталась одна.
Села на кровать, долго смотрела на старое фото сына пятилетнего, где он смеётся, румяный, с разбитыми коленками.
Плакала, впервые не скрываясь даже от себя.
Парадокс: страшно стало — и легко.
Первое утро без Коли и Жени было как глоток холодной воды — вроде бы освежает, а зябко.
Тишина липкая, густая — даже часы в коридоре тикают осторожнее. Поворачиваюсь на другой бок, смотрю в окно — серое небо, дворник лениво машет метлой. Молоко закипает, запах кофе — всё, как раньше. Но теперь для самой себя.
Я не знала: то ли радоваться, то ли грустить.
В голове роились тысяча мыслей — всё ли правильно сделала? Может, не нужно было так резко?..
Но потом, к полудню, пришла Мила с пирогом:
— Ну, рассказывай, Ань!
Всё рассказала, как есть. Глотала слёзы.
Мила обняла за плечи:
— Ты молодец. Они привыкли, что мать — это беспредельная любовь. А ты — человек!
Знаешь, как хорошо быть наконец собой?.. Вот я раньше боялась сказать дочке жёстко «нет», а теперь научилась.
И мы с ней — как две соседки, только стали теплее относиться.
Я слушала её и вдруг поняла: а ведь у меня впереди столько дней! Свободных, для себя. Для новых привычек, для встреч с подругами, для вязания, для любимых книг под пледом.
Вечером позвонил Коля.
— Мам, мы сняли квартиру... Тут неудобно, конечно... Женя недовольна, денег не хватает...
«А как иначе?» — подумала я. Всегда можно вернуться к материнскому сердцу, только если беречь его.
— Ты держись. Всегда помни: если сложно — я помогу, но только когда меня уважают.
Голос дрожал, но я не уступила.
— Мам... ты разве меня не любишь?
— Люблю. Но я тебя не отпускала в свою жизнь, чтобы потом назад вернуть обиды. Мужчина должен жить сам, сынок.
Прошла осень, затянулась зима.
Звонили редко, забега́ли — мельком, поесть или взять что-то из старого комода. Женя стала сторониться моего взгляда — будто боялась услышать правду.
Как-то зимой — за окнами метель, у меня чайник свистит, внезапно раздается настойчивый звонок. Сердце ёкнуло: может, что-то случилось?
Открываю, стоит Коля — растерянный, помятый, в глазах сожаление и благодарность одновременно.
— Мам...
Ступор у двери, будто позабылись слова.
— Прости меня. Я не должен был... всё это... давить на тебя. Мы тут с Женей — не ладим, устали. Я сам понимаю: нельзя вот так — чужое за своё выдавать…
Я долго молчала.
Выгнала ли обиду? Наверное, навсегда. Но удовольствие от собственной твёрдости оказалось слаще, чем страх потерять сына.
Обняла его.
— Коля, я всегда рядом, но с одним условием: здесь мой дом, мои правила, моё уважение. Дружишь со мной — всегда поддержу. Но жизни на отдачу больше не будет.
Он поднял глаза — впервые за многие месяцы — и кивнул.
Сел на стул, как в детстве, ноги подобрал, ладони сжал.
— Может, чаю? — спросила я тихо.
— Давай, — ответил он.