На изломе чувств | Рассказы и истории

— Далеко мне до Белого Кота! — громко, почти с обидой в голосе сказала Лиза, вталкивая прохудившийся чемодан в прихожую. Я, кажется, замерла с тряпкой в руке, ощущая, как пары нашатыря щекочут нос, а мысль проскакивает одна: разве сегодня что-то загадывала на звёзды? Перед глазами — Лиза, моя племянница, чуть растрёпанная, будто весь город прошла пешком. Обнимает свой потертый рюкзак, а рядом на полу — корзина с котом; сверху из прорези высовывается круглая морда, как из школьной дырки для яблок...

— Да вы не волнуйтесь, Мария Николаевна, всё будет отлично, — с этой фразы началась наша новая, совсем другая жизнь. Вот уж не думала, что эти слова — шутливая реплика Андрея на пороге — спустя год будут звучать как ироничное предостережение. Честно говоря, если бы кто-то заранее сказал мне, что зять поселится у нас "ненадолго", а потом прочно пустит корни — я бы только рукой махнула: у меня своей жизни хватит! Но Света так просила… А у меня и сердце не каменное. Первое утро их переезда было особенным...

— Ну что, мама, ещё одну неделю поживёшь на даче, а мы пока здесь… Ладно? Андрей стоял в дверях её уютной, если не сказать до обидного маленькой, кухни. Нервно вертел связку ключей на пальце, будто это был пропуск в новую, лучшую жизнь, откуда её — пожилую мать — пора бы уже потихоньку выдворить. Просто и не обидно. Вера Павловна, которая только что пришла с дороги, даже не успела поставить чайник. Попала домой, наконец — а тут уже сын, как снег в апреле, обрушивает: “Ты ещё поживи на даче”. Словно кто-то в грудь толкнул — не сильно, но очень уж обидно...

— Ну что, давайте, — выдохнула я, собирая осколки голоса в кулак. — Мама, Евгений. Нам нужно это решить. Мама молчала. Она и раньше так делала — не вмешивалась: «Вы, дети, сами разберитесь». Но сейчас её плечи были сутулее, чем обычно, и в глазах резал страх, такой беззащитный, почти детский. Евгений опоздал минут на двадцать. Ворвался стихийно, на ходу снимая шарф, сбрасывая перчатки, как будто торопился не на семейный совет, а на чёрт знает какую встречу. — Здрасьте, — буркнул он, не глядя на меня, и тут же распорол тишину злым: — Долго мне тут? Долго...

— Мама! — доносится голос Инны опять. Громкий, врывающийся в спальню, словно шторм в ветхое окно. Людмила потёрла переносицу, поправила очки. Не идти нельзя — они сами её не оставят. Времени на “собраться с мыслями” не хватило: через минуту раздался хлопок двери и по коридору протащился запах кофе. — Ну, вот и началось, — вздохнула она, вставая. На кухне было тепло от плиты, пахло пережаренным хлебом, почему-то мятой зубной пастой и тревогой. Инна стояла у окна, в руках чашка — чай с лимоном. У неё всегда так: когда волнуется, насыпает больше сахару, а потом не пьёт...

Утром по квартире скользит солнце, тихо ступает по старому паркету, зажигает блики на шафранах обоев, осторожно заглядывает в кухню, где я уже давно на ногах. Кофе ещё не закипел, но чайник шипит — привычная музыка утра. Окно приоткрыто, хотя ещё чуть прохладно. Всё равно — эта весенняя свежесть бодрит лучше любого душа. Я уже семь лет одна в этой квартире. Такая непривычная пустота поначалу была, что казалось: стены сжимаются, как ладони. Наши семейные годы, детский смех Ирины, разговоры с мужем за кухонным столом — всё растворилось, осталось только эхо...

Осень в этом году завязалась на удивление крепко и прочно — мокрые листья под окнами, хмурое небо, будто кто — то суровой рукой провёл по стеклу, размывая все тёплые краски. Ольга стояла у зеркала в прихожей и то поправляла косынку, то вместо неё — воротник кофты, сама не зная, зачем: встречать сына и его жену она, конечно, ждала, но ожидание это было нервное, густое, как некрепкая манная каша, с которой у неё всю жизнь не складывались отношения. Дверь хлопнула на лестнице, послышались голоса. Смешок Марины — молодой, дребезжащий, искристый как иголки зимней ёлки...

Иногда жизнь меняет цвет — не сразу, а постепенно, будто на рассвете, когда сначала возникает легкая синева, а потом вдруг — золотой свет и всё не так, как раньше. Вот и у меня всё началось с мелочей. Просыпаюсь утром — Алексей уже одет, даже кофе не дождался. Обычно всегда вместе, за столом обсуждаем планы на день, новости, а тут — хлопнула дверь и только запах его одеколона в коридоре повис. — Ты чего сегодня так рано? — Работа. Завал полный, сам знаешь. Я улыбаюсь, но в душе — тревога. Та самая, будто иголку воткнули под ноготь...

История моя началась, на первый взгляд, буднично. Людмила я, шестьдесят три года, два года на пенсии, квартиру сдаю — так спокойнее душа, да и заначка всегда к месту. Дачу содержать, лекарства покупать — сами понимаете. В тот мартовский вечер дочь буквально умоляла: — Мама, у Светки совсем беда. С мужем разошлись, снимать негде, да ты её помнишь — у нас на дне рождения в розовом сидела. Вот, мне неудобно… можно она на пару месяцев к тебе на квартиру? Друзья дочери — это почти что свои. Помню Светлану: нервная, суетливая, но вежливая...

С этим домом у меня связаны все лучшие воспоминания — до пощечины отчётливые, будто масло на коробке с сахаром, а не просто старые фотографии, затянутые дымкой. Я родилась здесь… Точнее — вот там, за стенкой, где потом стояла тёплая печурка, а теперь мой вязальный угол. Мама всегда говорила: «Танюша, дом — это крепость, даже если крыша течёт…» А сейчас вот крыша не течёт, а вот «крепость» — под угрозой. Виктор в последнее время будто другой. Не злой… холодный. Порой смотрю на него — кажется, он мысленно пересчитывает все кирпичи, чтобы узнать, в какую сумму их можно сложить...

Я никогда особо не любила спорить. Вот чтоб до хрипоты, с криками, с упрямицей — “за правду” или “за справедливость”. Всю жизнь старалась договариваться… По-хорошему, по-доброму… Иногда, конечно, — в ущерб себе. Но ведь когда живёшь не одна, вместе, — так проще, правда? Терпишь, уступаешь, сглаживаешь, чтобы “было хорошо всем”… Годы летят, а ты из уговора в компромисс, только бы мир был под крышей, где уют, любимые цветы, где сама создала уголок — вроде бы и свой, а вроде как и “всех”. Но вот беда — иногда заботливость и привычка уступать оборачиваются ловушкой...