Сейчас будто бы всё уже позади, но когда начинаю вспоминать… Сердце опять сжимается, и так сильно, как в первый раз.
Многие думают: вот, вдова, у неё хотя бы квартира и спокойная старость. А выясняется — скучать по мужу некогда. Потому что самые близкие люди вдруг становятся чужими, а ты — вроде бы не враг, но и не родная. Просто помеха. Преграда между ними и чёрной дырой жадности.
Меня зовут Любовь Ивановна. Мне пятьдесят девять. Прожила с мужем тридцать с хвостиком лет. Всё поровну — радость, суета, и даже беда. Он был опорой, и даже когда мы ссорились, никогда не думала, что наступит день, когда останусь без его плеча.
Миша… вроде бы был вечным. А потом — больница, пять недель непонимания, риски, врачебные лица в масках. Последние слова — «Люба, справишься…» — вот это вспоминаю чаще, чем что-то хорошее. Потому что — справляюсь.
После похорон в доме — какой-то туман. Сын живёт далеко, у него командировки, семья — не до того, чтобы спасать старую мать. Я не виню. Сердце по-прежнему ищет привычные мужские шаги за дверью. Ещё пару недель назад утром ловила себя на мысли — не забыла ли сварить Мише кофе.
Но скоро выяснилось: скорбеть никто не даст.
Если бы я могла описать, как всё началось… Вот стоит только закончиться поминкам, как в доме появляется Татьяна — племянница Миши. В руках — коробка с пирожными (всегда так делала, когда хотела прощупать почву или получить своё мелкой лаской). Смотрит жалостливо — а в глазах прыгают шустрые чертики: теперь, мол, всё по-новому.
— Тётя Люба, ты, наверное, устала? Я вот подумала — может, документы надо посмотреть? Может, там что-то не так… Мы с Игорем готовы помочь.
Я киваю — не до споров. Меня охватывает усталость вперемешку с раздражением: разве нельзя просто обнять, сказать человеческое слово? Но вид у меня такой, что проблемой показаться не хочется. "Спасибо, Танечка, всё под контролем..." — тихо бурчу в платок.
Дальше — больше. Уже через день звонит Игорь, двоюродный брат мужа.
— Люба, завещание ведь у тебя? Надо бы нотариусу позвонить. И, может быть, к адвокату — мы найдём тебе самого лучшего.
Говорят «тебе», а подразумевают «нам». Тогда я ещё не понимала — в чём подвох. Радовалась: будут рядом, помогут разобраться. А потом хлоп — и раздался этот глухой страшный удар. Огорчение в голосе Татьяны по телефону — "нам тут сказали, что завещание... не совсем законное". Оказывается, в нашей семье — враги. И — я, вдова Миши.
Оглядываюсь назад — а там не туман, а хлопоты, звонки, суета. Всё крутится вокруг бумаг, ключей, нервных голосов. Я сижу на кухне, варю себе овсянку. Всегда варила на двоих. Сейчас привычка какая-то нелепая — ставлю две чашки, потом вдруг спохватываюсь: зачем?
Тут звонок — опять Татьяна. Приходит, не разувается, по квартире идёт уверенно, будто всё уже здесь её.
— Завтра у тебя встреча с юристом? — спрашивает сразу, не глядя в глаза.
— А зачем мне юрист, Тань? Всё вроде бы понятно — Миша всё оставил мне…
Она садится рядом, хлопает меня по руке, как маленькую.
— Ты, тётя Люба, не переживай. Просто так положено. Мы все хотим, чтобы было по-честному. Вот Игорь советует посмотреть завещание — говорит, может, его оспорить можно.
Во рту пересыхает. Холодно становится — не от окон. Я оглядываюсь — словно ищу кого-то, кто заступится.
— Вы что… сомневаетесь? Я же жена. Тридцать лет вместе. Что вам не так?
Татьяна вдруг стискивает пальцы чашки, смотрит отчуждённо.
— Понимаешь, тётя Люба, тут сейчас время тяжёлое. Мы все рассчитывали на этот дом… Да дело не в нас, а в наследстве. Нам тоже кое-что полагается.
Дверь хлопает — заходит Игорь. Даже не поздоровавшись, кивает.
— Надо по-правильному. По закону. Тут всякие слухи уже пошли — что ты, мол, не ухаживала за Мишей, да и вообще…
В глазах слёзы, но я держусь.
— Как не ухаживала? Вы что несёте, Игорь? Миша до последнего на моих руках был! — голос дрожит, но я не сдаюсь.
— Так разговаривать необязательно, — тихо, с нажимом произносит он. — Мы всё равно будем это дело через суд решать.
Татьяна сглатывает слёзы, будто ей стыдно, — а может, просто актерствует.
— Ты, тётя Люба, не волнуйся. Мы ж не враги…
Хотелось закричать — "Вот враги так и выглядят!" — но я молчу. Глотаю обиду, как горький сироп.
Позже тихо рассказываю обо всём сыну по телефону. Он в Москве, вечно занятой.
— Мам, держись. Юриста найди. Только доверяй тому, кто спокойный — не суетится. И бумаги все собирай, снимай копии — чтобы потом не украли.
Я киваю в телефонную трубку — как будто он видит. Почему-то становится теплее.
На следующий день, как только выхожу за хлебом — вижу, что соседка через забор бросает сочувствующий взгляд:
— Ой, Любовь Ивановна, у вас там опять Танька с Игорем! Я бы их не пустила...
— Да уж, — улыбаюсь через силу. — Теперь у меня тут каждый день гости.
— А вы не давайте слабину, — шепчет баба Глаша. — Видела я таких. У моего зятя так всё отняли...
Вечером звонок. Номер незнакомый, голос хриплый, деловой:
— Любовь Ивановна, это юрист Смирнов. Меня ваши родственники просили связаться по поводу наследства. Хотел бы встретиться…
Говорит строго, будто я обвиняемая.
— А вы на чьей стороне вообще? — спрашиваю.
Молчание.
— На стороне закона, — наконец отвечает.
— Ну тогда приходите, — вздыхаю. — Только пусть всё будет честно.
Вечер. В доме полумрак — я не включаю большой свет, только торшер на столе, чтобы не казаться слишком открытой. На пороге появляется Смирнов — высокий, худой, аккуратно одетый мужчина лет сорока с настороженным взглядом. Заходит с порога деловито, но сдержанно:
— Добрый вечер, Любовь Ивановна. Надеюсь, не слишком поздно?
— Проходите, — приглашаю и усаживаюсь на табуретку напротив. — Все уже готовы и ждут, когда меня сожрут с потрохами.
Он ничего не говорит — только записывает что-то в блокноте.
— У вас, — начинает не спеша, — завещание на руках есть?
Я показываю ему бумагу — Мишина дрожащая подпись, всё как положено, два свидетеля, печати. Он смотрит внимательно, листает страницы.
— Родственники утверждают, что вы… мм… неблагополучная наследница. Не все, конечно, но есть вопросы к периоду болезни вашего мужа.
Я не выдерживаю — вспыхиваю:
— Какие вопросы?! Я каждый день с ним, я его кормила, переворачивала, сама мылила голову… Где они были все эти годы? В праздники только приходили — и то с пустыми руками!
Смирнов кладёт бумагу на стол, смотрит в глаза холодно:
— Я не на их стороне. Для меня важно одно: формально ли всё правильно? Они хотят признать вас недостойной — слухи пустят, свидетелей найдут… Вам нужно готовиться к тяжёлому рассмотрению. Вы готовы?
— Я… Нет. — Честно. — Я не думала, что доживу до такого позора…
Он молча переглядывается с моим сыном, который только что вернулся и стоит на дверях.
— Мам, — голос хриплый от усталости, но решительный, — мы справимся.
Мне вспоминается, как маленький Илюша хватал меня за руку на детской площадке, боялся незнакомых мальчишек. Теперь я хватаюсь за его ладонь точно так же.
— Какие у меня есть шансы? — спрашиваю у юриста, уже тише.
— Шансы хорошие, если у вас всё в порядке с документами и если будут люди, способные подтвердить, что вы ухаживали за мужем, жили вместе… Работать надо быстро. Такие дела быстро не решаются, но первую волну — переждите. Они попытаются надавить, поманипулировать. Главное — не отвечать агрессией на агрессию.
Сын усаживается рядом, смотрит на меня долгим взглядом.
— Мам, если что — я с тобой до конца. Даже если кое-кому из родни моя позиция не понравится.
Я выдыхаю. Так просто, но как будто огромный груз свалился с плеч.
***
Дни проходят в напряжении. Каждый раз, когда звонит телефон — вздрагиваю, жду подвоха. Квартиру словно захватил холод: тётя Таня заходит всё чаще, смотрит, что да как, мельком открывает ящики, небрежно говорит:
— Видишь, Люба, у тебя тут столько старья… Может, пора на родственников записать? Всё равно тебе столько не нужно…
Один раз даже прошептала:
— Ты всё равно одна осталась. Кто тебя защитит?
В этот момент что-то внутри меня переключилось.
— Меня защищает память. И порядочность! — ответила ей строго, глядя в упор. — Вам бы это не помешало.
Татьяна смутилась впервые — промолчала, отвернулась. С того дня стала ходить реже.
К Игорю в последнее время зачастили какие-то советники. Видно, что он нервничает — звонит мне беспрерывно, иногда даже угрожающе:
— Если по-хорошему не договоримся, Люба, будет по-плохому!
Я вздыхаю и отключаюсь — зря только трачу нервы.
Соседи подкармливают слухи и сочувствия пополам:
— Держись, мы всё видим. Если что — рассчитывай на наше слово, — говорит баба Глаша.
Однажды моя подруга Лена — ещё со школы — приезжает:
— Люба, ну как ты? Я слышала, что у вас тут… ах, не знаю даже, как сказать, гадко, правда?
Чай, булка, разговор. Сидим за столом, перебираем фотографии, вспоминаем, как гуляли с мужьями по аллеям, ездили на пикники. В какой-то момент я не выдерживаю:
— Зачем же люди так меняются? Когда-то мы все одной семьёй были… А теперь?
Лена пожимает плечами:
— Деньги. Наследство. Вот и вся разгадка… Только знай, что не одна ты. Многим так вот приходится бороться за своё. Главное — не сдаваться.
Я смотрю в окно: весна. За забором снег ещё не сошёл, но пахнет свежей землёй. Сердце тихонько бьётся, а внутри осторожно прорастает решимость. Буду бороться. Смирнов помогает готовить бумаги, Илья приезжает на выходные — вместе составляем список свидетелей, готовим фото, справки, всё, что может пригодиться.
Суд тянется как страшный сон. Игорь приходит с адвокатом — на показе прям нос к небу задирает, в папке целая кипа бумаг.
— Вас, Люба, вообще никто не уважал, — говорит он в коридоре. — Чего ты цепляешься?
Я молчу. В душе буря, но снаружи — ни звука.
На первом слушании юрист Игоря пытается выставить меня в дурном свете: задаёт по кругу одни и те же вопросы, будто выискивая трещину в старых стенах нашей с Мишей жизни…
— А кто у вас ухаживал за покойным? — спрашивает сердито.
— Я. Каждый день, до самой последней минуты.
Сын держит меня за руку — сил придаёт. Свидетели выходят один за другим: соседи вспоминают, как я выносила Мишин плед на солнышко; медсестра рассказывает, как я просила лекарства и помогала с уколами; даже участковый почему-то приходит — говорит, что проверял, всё ли у нас спокойно.
Процесс долгий. Иногда кажется — не выдержу. Иногда появляется чувство, что мир сужается до размеров этого зала суда… Но всякий раз, когда я хочу сдаться, вспоминаю Мишины слова: "Ты выдержишь, Любаша. Ты сильная".
В какой-то момент судья делает паузу — слишком много эмоций. Татьяна смотрит вниз, не решается поднять глаза. Игорь нервно жмёт ручку. Смирнов подаёт мне бумагу:
— Всё хорошо, — шепчет. — Держитесь, осталось немного.
Судебное решение — будто бы точка… А вроде и вовсе не точка.
Примерно в середине апреля, когда на улице уже пахло мокрой землёй и первой травой, я, уставшая, в очередной раз пришла в этот знакомый коридор. Стены облезлые, люди — у каждого своё горе. Но в этот день сидела чуть по-другому: плечи уже не так сводило. Сидела тихо, с Ильёй рядом, а Смирнов с бумагами молча отошёл к окну.
Вышла секретарь, позвала нас. Прошли в зал. И только я вошла — сразу почувствовала: вот он, решающий момент. Судья читает вслух… Слова будто сквозь воду:
— Признать Любовь Ивановну законной наследницей…
— …действия оппонентов считаются бездоказательными…
— …оснований для оспаривания завещания не найдено…
У меня внутри всё дрожит — то ли радость, то ли пустота… Рядом сын впервые за много лет открыто обнимает меня за плечи. Я слышу, как сзади кто-то фыркает — то ли Игорь, то ли его адвокат. А мне всё равно. Я всё равно победила. Хоть и устала до тошноты.
***
На улице весеннее солнце. Сын говорит:
— Мам, ты молодец! Ты знаешь?
Я только качаю головой:
— Нет… Знаю только, что теперь я могу спокойно вспоминать Мишу, не боясь ни суда, ни людей.
— Теперь всё наладится, — мягко кивает Илья. — Давай домой, чаю попьём.
Когда мы возвращаемся, открываю окно нараспашку. Дома пахнет прежней жизнью — даже вещи стоят по своим местам. Захожу в спальню, присаживаюсь на кровать. Вокруг тихо — никаких голосов, никаких криков.
— Миша, — шепчу, почти не слышно, — я всё сделала. Как ты просил…
Вечером звонит Лена:
— Люба, всё? Закончились твои мучения?
— Похоже, да, Ленка. Только знаешь — радость такая странная. Словно я наконец вернулась в своё собственное детство, где всё ещё чисто, светло — и никому ничего не надо делить.
***
Время идёт… И вот как-то вечером, уже летом, я сажусь одна на кухне с кружкой крепкого чая. И думаю: неужели это всё? Вот так, с боями, с обидами, со слабыми надеждами… Я выиграла — но выиграла ли я по-настоящему? Осталась почти одна. Только сын рядом, Лена по телефону.
В коридоре раздаётся осторожный стук.
— Можно? — заглядывает тётя Таня. Постарела, осунулась, глаза усталые-усталые.
— Проходи, — приглашаю. Не могу держать зла — сколько бы не наговорили, когда-то ведь вместе чай пили, вместе смеялись…
Сидим тихо. Татьяна вздыхает.
— Прости меня, Люба. Всё это… страсти, деньги… Дураки мы.
Я не отвечаю. Время само расставляет всё по своим местам. Выражение лица у неё — много боли, много сожаления.
— Мира тебе, Люба. И силы дальше жить, — тихо говорит она и уходит.
А я остаюсь сидеть у окна. Слушаю, как в саду трещат скворцы, и думаю: оказывается, мы все просто люди. Никто не плохой, не хороший — просто по-своему слабый, по-своему уязвимый.
***
Так вот мы и живём. Приходит новый день. Каждый раз накрываю на стол для себя и для Миши — пустая чашка стоит напротив, как раньше. Иногда улыбаюсь своим воспоминаниям. Иногда слёзы подкатывают, но теперь, почему-то, без горечи. Больше — с благодарностью за всё, что было.
А сын Илья приезжает всё чаще. То по делам, то просто так.
— Мам, может, давай ремонт сделаем?
— Как-нибудь потом, сынок… Мне и так хорошо.
Выходим вместе в сад. Кусты сирени, молодая трава, и этот лёгкий, забытый запах весны — когда веришь, что всё ещё впереди.