Александр начал рассказывать. Сначала тихо, потом всё громче, как будто слова сами вырывались из него. Про фронт. Про окопы, где ледяной ветер пронизывал до костей. Про ранение, которое он получил. Ранение было не тяжелым. Пуля скользнула, не задела кость. Сестричка пришла, перевязала руку и он продолжил воевать.
Однажды, во время боя, их человек тридцать, попали в окружение. Сперва даже и не очень беспокоились. Некогда было думать о плохом. Отбивались от немцев и ждали, что скоро придет подмога. Они смогут продержаться до своих. Но с каждым днем, каждым часом становилось все труднее отбиваться от наседавших фашистов. Патроны заканчивались. Погибали товарищи. Они понимали, что еще совсем немного и кольцо сожмется.
Тогда и решили, что попробуют пробиться. Обнялись, попрощались друг с другом. Надежды на успех не было. Но и выжидать , когда их всех перебьют, не было сил.
Раздался взрыв. Александра отбросило взрывной волной и он потерял сознание от боли. Очнулся, когда почувствовал, что фашист тычет в него штыком винтовки. В голове мелькнула мысль, что лучше бы уж конец. Но судьба распорядилась по своему.
Про плен тяжёлый, без конца, было трудно рассказывать.. Про голод, холод, унижения. Про людей, которые рядом умирали, а он продолжал жить. Он сбился со счета, не знал, сколько дней, месяцев, лет прошло. Не знал, что творится в мире. От этого незнания было невыносимо. Но по тому, как в лагере появлялись все новые пленные, Александр понимал, что война продолжается. Хотелось услышать хоть несколько слов, что там делается, где наши.
А потом наши пришли в этот лагерь. Пленные радовались, что вот она, свобода, плакали от счастья. Но все получилось совсем не так, как они думали. Никакой свободы. Все тот же лагерь, та же охрана. Только вместо фашистов, красноармейцы, которые считали всех пленных предателями. Допросы по несколько часов. Было горько и обидно. За что. За что к ним такое отношение.
Фильтрационный лагерь уже здесь, на родине, которая не очень то приветливо встретила несчастных. Александр не спал ночами, все думал. Наверное, так и надо. Ведь и предатели были, которые сами перешли к врагу. Вот и пытаются выяснить теперь, кто и как попал в плен. Но от этих дум ему не становилось легче.
Время шло. НКВД работало. Не зря лагерь назывался фильтрационным. Людей отфильтровывали. Тех, кто посильнее, отправляли на стройки, на восстановление разрушенных городов. Тех, кто совсем уж был слаб, направляли домой, по месту прежнего жительства. Некоторым и идти то некуда было, но это уже никого не интересовало. Вот и Александра отправили домой.
Вышел он за лагерные ворота. Свободный. Только вот как домой добираться. Денег ни копейки. Только справка в кармане. Поднял голову, птицы вольные летают стаями, галдят, радуются жизни. Ох, был бы он птицей, полетел бы домой. Да только вот крыльев у него нет. Потом сам себя одернул. Чего Бога гневит. Такой ад прошел, жив остался. Разве не доберется он домой. Люди то все свои кругом, как не крути. И снаряды не рвутся. Руки-ноги целы. Доберется.
Почти год добирался. Пришлось и милостыню просить, и на вокзалах холода пережидать. Случалось, что подрабатывал. Сапоги себе купил, фуфайку. Хоть и старенькое все, но одно лучше, чем лохмотья. Только за время пути все равно потрепался снова.
Люди разные на пути встречались. Кто то гнал, как собаку бездомную. А кто то в дом пускал на ночлег, делился последним куском. В городе можно бы остаться было, на работу устроиться. Заработать денег, а потом уж и домой. Но душа его рвалась к жене, к дочке. Но все же пришлось зиму переждать на вокзале. Пристроился дворником. Платили немного, на те деньги ничего и не купишь. В магазинах все по карточкам. А у него какие карточки. Кто ему даст.
- Саня, что же ты письмо не написал. - вытирая слезы спросила Валя.
- Сперва то я думал написать. А потом как поглядел, какой кругом голод да нужда. Что я тебе напишу. Чтоб денег мне прислала. Да откуда деньги то у тебя. Даже подумать такое не мог. Все то ведь в письме не напишешь, только растревожишь тебя еще больше. Вот и передумал. Стиснул зубы и вперед. Как потеплее стало, снова пошел.
На вокзале с бабенкой одной познакомился. Попросил ее, чтоб ножницы принесла. Уж больно зарос я весь, за старика меня все принимали. Она же и подстригла меня. Стал хоть на человека похож. А все одно, пока до дому дошел, оброс снова.
А Валя, услышав про бабенку, заволновалась. Привязалась сразу с расспросами, кто она такая, да как они познакомились. Александр уж и не рад был, что вспомнил про нее.
- Да что ты взвилась? Какие мне бабы. Я ноги то чуть двигал. Да и сама ты про меня знаешь. А это старуха, полы на вокзале мыла, а я там ночевал. Вот и разговорились. Жалела она меня. Другой раз и подкармливала. Похлебки какой принесет. Горяченького то я редко видел. Сын у нее погиб в войну. Вот и жалела видно, как своего.
Так и дошел я до деревни. Больше ничего не спрашивай, не береди душу. Тяжело все это вспоминать. Врагу не пожелаю, чего мне пришлось пережить.
Александр посмотрел на дочь. Та, робко, но с любопытством, смотрела на него и внимательно слушала, что говорит отец. Он встал, подошёл к ней, присел рядом.
- Знаешь, Настя, - сказал он тихо, - я очень по тебе скучал. Каждую ночь, когда был далеко, я думал, какая у меня дочь растет. Наверное, такая же красивая, как мама. И умная. И добрая.
Настя молчала. Потом потянулась к нему. Он обнял её, впервые Настя не отстранилась от отца, прижалась к нему. Валя подошла, положила руку мужу на плечо. Они стояли так, рядышком, семья, воссоединённая, израненная, но живая.
- Теперь мы все вместе, - сказала Валя. - Теперь ты дома.
***
Валентина замолчала. Окинула взглядом своих слушателей. Все это время они ни разу не прервали ее. Даже Марья сидела подперев голову рукой и не вставила ни одного слова. Только глаза ее были красными от слез.
- Ну вот, вроде все рассказала. Дальше то что было, ты и сама, Настенка, помнишь. Не сразу, потихоньку, жизнь налаживаться начала. Я шила, да и теперь еще шью. Частенько бабы ко мне приходят, то себе, то ребятишкам надо сшить. А то занавески выстрочить или наволочки на подушки, или подзор на кровать. Строчить то я тоже умею, только не люблю. Уж больно копотно с ними. Нужды то теперь нет такой. Глаза только портить.
- Ох, сваха, сколько тебе всего пережить то пришлось, - тихонько, словно выдохнула Марья.
- Да уж, горе то не чайной ложечкой, а ковшиком хлебали. А маме то моей еще тяжелее было. Видно от этого всего и ушла она на тот свет раньше срока. Жить бы да жить. Да и Санюшка мой не пожил. Видно все, и война, и плен, и голод , все сказалось. Ну хоть ладно, Настю, считай вместе мы вырастили. Только вот замуж ее не пришлось ему выдать. Не дожил.
Мишка, до этого сидевший смирно, вдруг заерзал. Он явно хотел что то спросить, да не осмеливался.
- Ты чего, как на иголке сидишь, ерзаешь? - Посмотрела Настя на мужа.
- Спросить хочу, да не смею, - ответил Мишка жене.
- Спрашивай, чего уж тут. Все же свои.
Мишка немного еще помялся. В избе повисла тишина. Все ждали, когда он задаст свой вопрос.
- А отец то что, стал снова мужиком или нет? - спросил Мишка и залился краской.
Все женщины разом рассмеялись. Вот ведь мужик, так и думает о своем мужском. У них то ни у одной такой вопрос не появился.
- Стал, стал, - все еще смеясь, ответила Валентина. - Мы с ним хотели еще чтоб дите родилось, но как не старались, так никто и не получился. Мама какой только травы не давала. Да все напрасно. Так и растили одну Настенку. Была она у нас одна на поглядочку.
Настя засмущалась, толкнула Мишку в бок. Нашел чего спрашивать бессовестный. А тот только посмеивался довольный, что удалось разрядить обстановку. Уж больно тяжелый был рассказ тещи. А ему совсем не хотелось, чтоб Настя грустила.
- Ну что, давайте хоть чайку попьем. - предложила Марья. Самовар то пустой, весь выпили. Давай, сынок, ставь по новой.
Валентина попыталась было возразить, что уж вечер, спать скоро. Но Марья вспомнила свою любимую приговорочку, что вода дырочку найдет. И нечего тут переживать.
- Слава Богу. Чай то всегда теперь есть. И к чаю. пряники да конфетки. Так еще и заелись. Голышки то не хотят теперь, шоколадные подавай.
Вскоре запел самовар. К холоду видно. Марья ополоснула заварник кипятком, щедрой рукой насыпала заварку, заварила чай.
- Чай то со слоном, в городе купила. У нас то только грузинский продают. Ну другой раз тридцать шестой привезут.
Самовар водрузили на стол, на конфорку поставили чайник, чтоб чай распарился. И вот уже по избе поплыл запах чая. Все снова потянулись к столу. Чай пить, не дрова рубить. Марья по праву старшей хозяйки, разливала чай в чашки. А потом все дружно пили его из глубоких чайных блюдечек, дружно дули на кипяток, чтоб не обжечься, смешно вытягивая губы вперед. Только Мишка никаких блюдечек не признавал. И была у него своя любимая большая глиняная кружка, остальные чашечки, стаканчики он не признавал, говорил, что не напивается из них..