Я заметила это не сразу. Или, скажем так, не придала значения — так бывает: живёшь, рутинные дни, усталость тянет мелкой сетью, и ты не обращаешь внимания на то, что какая-то нитка в твоём ковре жизни натянулась необычно. Простой вечер, чайник шумит на плите, а я разбираю почту.
Муж — Витя, мой заботливый ворчун — возвращается поздно и уставший, документы от работы тащит будто камни. Сам работать с бумагами терпеть не может, но шутит: "Зато я понимаю, каково библиотекарям в аду". Мы живём давно, я уж и не помню, когда научилась из этой ворчливости читать заботу, а из его резких "Олька, ну что опять эти бланки!" — беспокойство обо мне.
Кто же думал, что какой-то конверт, брошенный мной на комод в прихожей, окажется ниткой, за которую рутина развернётся в целый клубок...
В почте опять счета, каталоги, одна яркая листовка. А этот голубой конверт с гербом — старомодно солидно. Повестка — суд, налоговая, квартира — у меня смешалось в голове. Почему-то кажется, что такие конверты обязательно несут неприятности. Я вздохнула: “Может, у Вити спросить? Хотя, опять скажет — пустяк." И отложила в сторону.
— Ну что у нас новенького из бумажного фронта? — загремел дверь Витя, стягивая куртку.
— Да ничего... Только, кажется, что-то официальное.
Он поморщился, забрал конверт. Открыл — и пробормотал, рассматривая письмо.
— Опять фигня какая-то, — буркнул, мельком пробежав глазами.
— Там внизу какая-то мелочь написана, посмотри, вдруг что важное.
— Ты у нас главный глазастик, Оля, я уж не могу эти каракули разбирать, — усмехнулся он, махнув рукой.
Пожатие плеч — кому какая разница, правда? А я, устав от этой суеты, не стала спорить, пошла досматривать “Детективы”. Всё просто. Или кажется простым...
Тайный смысл ниже черты
Прошло несколько дней, как всё перемешалось. Витя стал рассеянным, раздражительным. По дому как по минному полю — казалось, что каждый мой шаг ему не нравится.
— Ты нашла мои очки?
— Нет, Витя, на подоконнике не лежали?
Шарю по углам, молча ворчу. Я не любуюсь больше на капли на окне после дождя, не думаю о пирожках с капустой. Как будто все мысли перекрашены в тревожный серый.
На третий день я решила — надо самой прочитать этот злополучный конверт. Пока мыла пол на кухне, вспомнила про листок, застылой рукой достала его из мусорницы (да, Витя его уже туда отправил).
Мелкий шрифт. “В случае неявки... бла-бла-бла... предусмотрено... административная ответственность, вплоть до...”
— Виктор Николаевич! — кричу из комнаты. — А ты читал, что тут приписано мелко внизу? Тут ведь про штрафы и суд.
— Да ну, Оля, хватит нагонять, там всем такую ерунду шлют, — ответ приходит с раздражением, с примесью какой-то слабости. Не могу понять: он устал, обиделся или что-то скрывает?
Позже, когда вечером Витя всё же долго разглядывал эту бумажку в очках, его лицо становилось всё мрачнее. А ночью он крутился, тяжело вздыхал. Я чувствовала кожей: повестка — не просто бумажка, там есть нечто клапаном будто закрытое — не очевидное, но очень важное.
Письмо, которое меняет всё
Я всегда была неравнодушна к расследованиям и логическим загадкам. Может, в другой жизни стала бы детективом — очередь в поликлинике, шёпот старушек, да дачный забор — оружия женщины, охраняющей заросли своей жизни.
Я взялась за дело по-своему: залезла в почтовый ящик, поспрашивала соседку Валю — вдруг и ей что-то подобное слали? У неё — чисто.
— Оля, давно тебя не видела такой сосредоточенной! — смеётся она, — Витиного начальника тоже вижу — мрачный весь.
Собрала слухи, уточнила: у нас с Витей никаких долгов, квартира давно оформлена, налоги оплачены.
— Муж, может, связывался с кем незнакомым? Или спор какой? — давит на меня Валя своим вечным хитрым прищуром.
Я впервые допускаю мысль — а вдруг Витя сам замолчал что-то? Обычно он откровенный, даже излишне. Обидится — так “по всем правилам”, подолгу, с объяснением. А тут отводит глаза, оправдывается, даже чашку мою любимую разбил и притих.
Вечером я, нарушив свою железную самообладанность, решилась спросить прямо:
— Вить, ты знаешь, в чём дело? Повестка не по твоей ли вине?
Он вздохнул — медленный, уставший вздох.
— Я думал, что ты не заметишь этот мелкий шрифт... А теперь сам не могу разобраться, что делать.
— Ты не читал её до конца?
— Оля, устал я от этой писанины, глаз устаёт. Всё одно — неприятность.
Я почувствовала, будто в нашем доме стало холоднее. Не физически — душой.
Поиск правды
На следующий день мы вместе с Витей пошли в администрацию. Посидели в коридоре, слушая бубнение телевизора для посетителей: “Граждане, своевременно оплачивайте счета!” Меня трясло — то ли от холода, то ли от волнения.
Витя — как ученик на экзамене. Тихо, взгляд в пол. Он всегда был крепким, даже грубоватым — а тут растерянный, словно мальчишка, что разбил стекло чужого окна.
Нас вызвали. За столом молодая, прыткая чиновница — листает бумаги.
— Виктор Николаевич. Вы были вызваны по делу о перепланировке. Соседи пожаловались — стена снесена без разрешения.
Сердце ухнуло вниз. Я не знала — смеяться или ругаться. Та самая стена! Мы об этом и спорили год назад. Я говорила: “Оформи документы, вызови кто надо, не тяни.” А Витя бурчал своё: “Подумаешь, стена перегородочная, мигом управлюсь.”
Вот она, наша беда — в мелочах.
— Если бы вы ознакомились с текстом полностью, — говорит молодая женщина, поднимая глаза на нас, — могли бы избежать проблемы. Там были инструкции, куда обращаться.
Витя кивает, а я про себя вяжу мысленный узелок: “Надо быть внимательнее ко всему — даже к самому мелкому”.
Кольцо раскаянья и заботы
Дома мы долго молчали. Я варила борщ, Витя возился в кладовке с инструментами. Я видела: он корит себя. А я — как странно — не злилась, не упрекала. Меня удивила лёгкость. Разве только грусть за то, что слова “потом прочитаю, потом решу важное” иногда оборачиваются целым вихрем.
На следующий день мы поехали в управляющую компанию, взяли справки, оформили бумаги. Больше недели потратили бегая по кабинетам: подписи, копии, какие-то технические планы. Всё — из-за той самой полустёртой приписки мелким шрифтом.
Я ловила себя на том, что хочу крепче обнять Витю. Он — уже не тот резкий ворчун, что был ещё месяц назад. К нему вернулось что-то мягкое, растерянное и искреннее. Мы много говорили. О жизни, о потерях, о том, что нельзя оставлять друг друга “в ожидании” — и какими незначительными казались обиды и упрёки теперь.
— Оля, ты всегда у меня глазастая, — сказал он однажды, сажая меня к себе на колени, как в молодости. — Спасибо, что не прошла мимо той бумажки...
Я улыбалась. Смешно — но счастье, оказывается, иногда приходит в конверте с мелким шрифтом. Если есть кому его разглядеть.
Новая глава
Прошла зима. Мы закупаем семена на дачу, разбираем коробки, строим планы: “А может, новую стену не ставить вообще?... А может, на юг махнуть?”
Я иной раз думаю — неужели мы могли разругаться, обидеться, потерять нить — из-за мелочей?.. Оказывается — да. Но если держаться друг за друга, объяснять, заботиться, вовремя спросить: “Вить, ты не забыл?”, если не скупиться на добрые слова — всё можно вернуть на свои рельсы.
— Оля, — вдруг говорит Витя вечером, разглядывая счёт за электричество, — давай теперь ты всегда будешь читать то, что написано мелким шрифтом. На всякий случай.
— Давай, Витя. А ты мне будешь подавать очки.
Мы смеёмся. Жизнь продолжается — пока есть для кого читать даже самые мелкие буквы. Пусть бы все так жили: вдвоём разбирать самые сложные, мельчайшие, но такие важные строки жизни.