Глава 66
Полковник Дорофеев с монахом Никодимом быстрым шагом прошли обратно в сторону скита примерно километр, чтобы отойти на безопасное расстояние. Сюда, в гущу леса, даже если ружьё старовера заряжено не дробью, а крупнокалиберной пулей для охоты на лося, она не долетит, потеряв убойную силу в сплетении ветвей.
Сердце ещё колотилось от пережитого, адреналин бодрил чрезмерно. На тот случай, если Андрон, обезумев окончательно, решит пойти за ними, они свернули с натоптанной тропы и, пройдя еще метров сто сквозь густые заросли ивняка и карликовой березы, характерной для северных широт, спрятались в плотном кустарнике. Замерли. Прислушались, стараясь уловить малейший хруст ветки под чужой ногой.
Вокруг, казалось, ничего не изменилось. Продолжалась все та же спокойная, размеренная лесная жизнь, безразличная к человеческим драмам. Какие-то мелкие пичуги с деловитым писком перепрыгивали с ветки на ветку, выискивая мошек. Где-то в отдалении продолжал упорно, с методичностью метронома, долбить сухую кору дятел. Над поляной, усыпанной лиловыми цветами иван-чая, густо жужжали пчелы и шмели. Короткое северное лето стояло в самом разгаре, и вся местная живность, от крошечной букашки до животных старалась успеть до первых холодов повторить вечный жизненный цикл: обзавестись потомством, укрепить свои жилища, успеть накопить питательные вещества, чтобы перенести долгие и лютые соловецкие зимы.
Никодим, едва они остановились, рухнул на колени. Он начал истово молиться, часто и широко осеняя себя крестным знамением и кланяясь так низко, что его черная скуфья касалась влажных от росы травинок. Алексей Иванович молча дал ему время закончить, с профессиональным спокойствием анализируя ситуацию. Он понимал, что монах пребывает в сильнейшем стрессе, и то, что он нашел выход в молитве, а не рванул в панике обратно в скит, было уже хорошо. В молитве Никодим провёл минут пять, затем тяжело вздохнул, поднялся, отряхнул прилипшие к рясе листья и, неожиданно спокойным, ясным взглядом посмотрев на своего спутника, спросил:
– Что дальше делать будем, Алексей Иванович?
Такое мгновенное преображение стало для Дорофеева настоящим открытием.
– Я думал, вы испугались до смерти, – честно признался он, наблюдая за лицом монаха.
– Ну, не до смерти, конечно, – усмехнулся в густую бороду Никодим. – Но, как мирские говорят, маленький кирпичный заводик чуть не открыл, хе-хе, – и тут же, спохватившись, торопливо забормотал, выпрашивая у Бога прощения за мирскую шутку.
– Давайте разделимся. Вы возвращайтесь в скит, расскажите обо всём настоятелю Пантелеимону. Пусть немедленно звонит участковому, и тот приезжает разбираться с этим… старовером, – сухо и с нажимом произнёс Алексей Иванович последнее слово, словно оно стало для него синонимом ругательства. – Хотя сдаётся мне, – поспешил поправиться он, поймав на себе внимательный взгляд монаха, – никакого отношения Андрон к вере вообще не имеет, иначе не стал бы себя так вести.
– Верно замечено, Алексей Иванович, – серьезно согласился монах. – Тот, кто стремит душу свою и помыслы к Господу, старается заповеди Его почитать, а не вытворять всякое, тем более на святой Соловецкой земле. Но… я пойду с вами, – сделал Никодим совершенно неожиданный вывод.
– Отче, а вы полны сюрпризов, – невольно усмехнулся полковник половиной рта. – А ну как он снова стрелять начнёт? Это не шутки.
– Вы же не с пустыми руками, – взгляд монаха спокойно упал на пистолет, который Дорофеев по-прежнему сжимал в правой руке. Полковник только сейчас осознал, что все это время держал оружие наготове, лишь поставив его на предохранитель, но так и не дослав патрон в патронник.
– Но всё-таки это неоправданный риск, и я не имею права брать на себя такую ответственность за вас, – твердо сказал Алексей Иванович.
– Ну, ответственность на себя взял отец Пантелеимон, когда меня с вами отпустил, да и я сам тоже, поскольку добровольно согласился. И знаете, против правды не пойду, грех это. Скажу прямо: если среди паломников и туристов пойдет слух, что у нас тут по лесам психически нездоровый человек с ружьём ходит, то экономика нашего монастыря изрядно пошатнётся. Люди просто побоятся ехать.
– Нет, вы точно меня удивляете снова и снова, – покачал головой Дорофеев, все больше проникаясь уважением к этому человеку.
– Так я не монахом родился, – вздохнул Никодим. – В армии успел послужить, в танковых войсках наводчиком-оператором был. Потом институт заочно окончил, ну а дальше… неважно, – он снова, как и в прошлый раз, резко прервал рассказ о своей мирской жизни. – Так что не само оружие меня пугает, а то, в чьих оно руках.
– Что ж, хорошо. Ваша логика мне понятна. Тогда скажите: есть на хутор другой путь? Вот, смотрите, у меня карта, – он достал из бокового кармана рюкзака сложенную карту и развернул её на траве.
Никодим присел рядом, провёл ладонью левой руки по усам и бороде, приглаживая их.
– Есть. Можно либо к берегу моря выйти и вдоль него пойти, вот тут, – он ткнул пальцем в извилистую линию побережья на карте.
– Нет, это слишком открытое место. У Андрона моторная лодка. Если заметит нас с воды, пойдёт параллельным курсом и начнёт стрелять. Можем оказаться, как две мишени в тире. И это хорошо, если он один, а если их там несколько?
– Чужих тут практически не бывает, места глухие, – заметил монах.
– Как видите, мой брат с женой как-то прошли, а никто, кроме молчуна вашего Антония, их и не заметил, – парировал полковник.
– Ваша правда, – не стал спорить Никодим. – Что ж, тогда придётся отсюда свернуть направо, обогнуть вот это озеро, а от него сначала будет с полкилометра на север, вот так, до узкого перешейка между двумя озёрами. Дальше строго на северо-запад, еще с километр по лесной чаще. Там выйдем к морскому заливу, обогнём его по кромке и окажемся снова на той же дороге, что ведет к хутору. Оттуда до него метров двести будет, не больше.
– Отличный план. Скрытный и надежный. Значит, так и пойдём, – решительно сказал Алексей Иванович, складывая карту.
Никодим снова быстро прочитал короткую молитву, прося Божьей помощи в пути. Они сделали по несколько глотков воды из фляги полковника и, стараясь не шуметь, двинулись вглубь леса.
Идти по густому, пахнущему хвоей и влажной землей лесу без дороги оказалось ненамного сложнее, чем по заброшенной дороге. Под ногами пружинил мягкий ковер из мха и опавшей хвои, лишь изредка приходилось перешагивать через поваленные стволы или обходить особенно густые заросли. Монах Никодим двигался всё так же уверенно и легко, словно родился в этой чаще. Полковнику, привыкшему к городским ландшафтам, стало даже любопытно, откуда в этом человеке столько спокойствия и смелости. Места здесь, на отшибе острова, казались дикими, а значит, и звери должны водиться серьезные. Не выдержал, отдышался и спросил:
– Отче, а вы не боитесь один по лесу ходить? Медведя какого-нибудь встретить?
Никодим, не сбавляя шага, лишь хмыкнул в бороду:
– Бояться тут, Алексей Иванович, некого. Крупного зверя на островах нет. Встречаются, конечно, белки, зайцы, лисы, даже северные олени иногда забредают, – порой бывает, что лёд тянется до материка. Птиц много разных, особенно чаек у моря, крикливые они. А чтобы волки там или медведи, так нет, не встречал никто уже давным-давно. Может, когда-то и были, но не любит дикое зверье постоянного присутствия человека, а у нас тут каждое лето, сами видели, настоящее столпотворение паломников и туристов.
– А как насчёт рыбалки? – поинтересовался полковник, чтобы поддержать разговор.
– О, исстари Соловки этим славятся, – с готовностью ответил монах, и в голосе его послышалась гордость. – Здесь знаменитую соловецкую сельдь вылавливают испокон веков. Промысел этот начался ещё до основания нашей обители, можете себе представить, как давно это было.
Они прошли ещё немного в молчании, и Никодим, помолчав, все же задал вопрос, который его явно сильно интересовал, но он мужественно старался не подавать виду:
– Алексей Иванович, а вот, скажем, придём мы туда… что делать-то будем? Прямо на рожон полезете?
– Нет, что вы, – Дорофеев покачал головой. – План такой: вы останетесь здесь, в лесу, пожитки наши охранять. И это, простите, не обсуждается. Рисковать вашей головой я не имею никакого права. Сам пойду на разведку. Осмотрюсь, пойму, что там да как. Если вдруг окажется, что брата с женой там удерживают насильно, придётся возвращаться в обитель и вызывать подкрепление. С одним моим ТТ и двумя обоймами много не навоюешь против вооруженного ружьем человека, а может, и не одного.
– Это да, тут вы правы, – вздохнув, согласился Никодим.
Больше до самого выхода к побережью они не проронили ни слова. Сказывалось и общее волнение, и накопившаяся усталость. К тому же в такой звенящей тишине любой громкий звук разлетается далеко, а им совсем не хотелось дать понять Андрону или кому-то еще, что к хутору кто-то приближается.
Когда они наконец вышли к морю, перед ними открылась неуютная картина. От кромки воды до ближайших деревьев простиралась полоса открытого пространства метров в пятьдесят шириной, поросшая лишь низкой, жесткой травой и редким кустарником. Ветер с моря беспрепятственно гулял здесь, пригибая растения к земле. Стало ясно, что пересекать эту полосу – значит выставить себя на всеобщее обозрение. Пришлось вернуться под сень леса и максимально тихо, буквально крадучись, двигаться по лесистому мысу, который, судя по карте, тянулся почти до самого перешейка. Сам хутор, как они и предполагали, расположился на небольшом полуострове, зажатом с двух сторон небольшими заливами.
Заброшенная дорога проходила совсем близко, и когда до неё осталось, по прикидкам полковника, не больше ста метров, Дорофеев жестом остановил монаха.
– Дальше я один.
– А если с вами что-то случится? – с тревогой в голосе спросил Никодим.
– Значит, вы не мешкая спешите обратно в скит. Идите прямо по этой дороге, не сворачивая. Уверен, вас никто не тронет. Раз этот «старец» со своей охраной здесь обосновался, ему лишний шум ни к чему. Ему не захочется лишаться потока желающих исцелиться. А если с монахом что-то случится, приедет полиция, устроят полномасштабное расследование, выйдут на них, и вся их лавочка накроется, – логично пояснил Дорофеев.
– Но как же я узнаю, что с вами беда?
– Услышите, – криво усмехнулся Алексей Иванович. – Я им в руки живым просто так не дамся, – и он многозначительно похлопал себя по боку, где за поясом брюк был заткнут ТТ.
– Может, мне тогда сразу лучше обратно? Не ждать?
– Нет. Подождите два часа. Ах, у вас же часов нет… Вот, держите мои, – он снял с запястья свои массивные командирские часы и протянул Никодиму.
Тот осторожно взял тяжелую, холодную вещь, но на руку надевать не стал, а бережно положил в глубокий карман рясы.
– Всё, я пошёл…
– Спаси вас Господи! – прошептал монах и, перекрестив полковника в спину, сам зашептал молитвы.
Полковник Дорофеев двигался предельно осторожно, перебегая от дерева к дереву, замирая на несколько секунд, чтобы всмотреться и вслушаться в лесные звуки. Он прекрасно понимал, что в умении скрытно перемещаться по этим зарослям он полностью проигрывает Андрону. Тот, судя по всему, провёл здесь всю жизнь, знал каждый камень, каждую скалу, и подобраться к хутору незамеченным будет невероятно трудно. Мелькнула даже мысль дождаться темноты, но что можно сделать ночью в совершенно незнакомом месте, не имея даже примерного плана строений? Только вляпаться в неприятности. Так что Алексей Иванович уповал лишь на своё офицерское чутьё и маленький, но мощный прорезиненный бинокль, который он не забыл достать из рюкзака.
Спустя минут двадцать напряженного продвижения он вышел к северо-западной оконечности лесного мыса и замер, присев на корточки у разлапистой ели. Достал бинокль и стал осматривать перешеек. Но, как назло, дорога там делала плавный изгиб, и сам хутор скрывался за плотной стеной деревьев. Это означало, что ему предстояло преодолеть почти сто метров открытого, как на ладони, пространства, чтобы затем снова погрузиться в заросли, окружавшие хутор. Представления о том, как это сделать незамеченным средь бела дня, у Алексея Ивановича не было.
Он растерянно опустил бинокль, выглядывая из-за широкого ствола, как вдруг до его слуха донесся нарастающий рокот мотора. Слева, со стороны моря, к хутору на полной скорости приближалась моторная лодка. В ней сидел один человек, и даже на расстоянии полковник узнал фигуру Андрона. В голове у Дорофеева мгновенно пронеслись две мысли. Первая, полная риска: нужно спешить вперёд, прямо сейчас, пока охранник отвлекся. Правда, оставалась опасность, что на хуторе он не один, но другого шанса могло и не быть.
И вторая, более тревожная: раз рыбак так спешит, значит, он плывет предупредить своего «старца» о непрошеных гостях. В этом случае они могут запросто погрузиться в ту же лодку и ищи-свищи их потом по всем островам. Махнут куда-нибудь в другое глухое место, затаятся там, и след Печерских окончательно потеряется. Нужно было действовать немедленно.
Решение созрело в одно мгновение. Вторая мысль была куда более вероятной. Риск, что родителей Эллины Родионовны, если они тут, сейчас увезут в неизвестном направлении, перевешивал любую другую опасность. Дорофеев, больше не таясь, рванул вперед. Сердце стучало где-то в горле, но тело, натренированное годами службы, действовало четко и слаженно. Он пересек открытый перешеек за считанные секунды, низко пригибаясь к земле, и снова нырнул в спасительную тень деревьев, теперь уже вблизи хутора.
Здесь, на небольшом полуострове, растительность была не такой густой. Среди сосен и елей виднелась поляна, а на ней – добротный, хоть и небольшой, бревенчатый дом-пятистенок. Сруб был свежим, бревна еще не успели потемнеть от времени и непогоды, а крыша была покрыта новым, поблескивающим на солнце металлом. Было очевидно, что здесь недавно прошел серьезный ремонт. Рядом с главным зданием виднелся аккуратный сарайчик и поленница, ровно уложенная под навесом. Все выглядело ухоженно и обжито.
Полковник, не останавливаясь, метнулся к дому, стараясь держаться в «мертвой зоне», со стороны леса. Он слышал, как у берега затих мотор лодки, а затем раздался глухой стук – это Андрон причалил к небольшому самодельному пирсу. Дорофеев прижался к прохладной стене сруба, вытаскивая из-за пояса пистолет и снимая его с предохранителя. Теперь нужно было понять, что происходит внутри.
Он осторожно обогнул дом. Все окна, как и опасался, были наглухо закрыты изнутри тяжелыми деревянными ставнями. Ни единой щели. Это было плохо. Очень плохо. Такая предусмотрительность говорила о том, что обитатели дома явно не хотели, чтобы кто-то видел, что творится у них за стенами, даже находясь в такой глуши. Но удача все же улыбнулась полковнику. В одной из ставен, видимо, от времени или небрежности, рассохлась доска, и образовалась узкая, почти незаметная щелочка.
Припав к ней глазом, Дорофеев, однако, ничего не увидел. Внутри царил полумрак, и угол обзора был слишком мал. Но зато он услышал голоса. Приглушенные, но вполне различимые. Один, более молодой и резкий, принадлежал Андрону.
– …Надо уходить, отче! Прямо сейчас! – с нажимом говорил он. – Этот полковник в скит пошел, он там всех на уши поставит. Монах с ним был, все видел. Они в полицию сообщат, я тебе говорю!
Ему ответил другой голос. Старческий, дребезжащий, но с властными, не терпящими возражений нотками.
– Не суетись, Андрон. Суета от лукавого. Я еще не закончил. Женщина почти готова, ее дух почти очистился от скверны. Еще пара дней, и сила вернется ко мне в полной мере.
– Какая сила, отче?! Нас повяжут! – почти срываясь на крик, зашипел Андрон. – Лодка готова. Через час будем на другом берегу, а оттуда… – он понизил голос, и Дорофеев последнее слово не расслышал. – Заляжем на дно, переждем. У меня там место есть, никто не найдет. А с этими... возьмём с собой.
– Не тебе меня учить! – рявкнул старик так, что Дорофеев невольно вздрогнул. – Я сказал, мы останемся. Сила почти в моих руках! Я не могу ее упустить из-за твоей трусости. А полковник... что он сделает один?
– Он не один, с ним монах был! И вооружен! Я видел у него пистолет! – не унимался Андрон.
В доме на несколько секунд воцарилась тишина. Дорофеев затаил дыхание, всем телом вжимаясь в стену. Он чувствовал, как по спине ползет холодный пот. Значит, в доме кто-то ещё, кроме старца и рыбака. И им грозит страшная опасность. Этот «старец» – не просто мошенник, он безумец, проводящий какие-то свои жуткие ритуалы. Кстати, на Соловках действительно нет крупных хищников вроде медведей, так что опасаться стоило только людей.
Вдруг тишину прорезал спокойный, ледяной голос старика:
– Помолчи.
– Но, отче...
– Тихо! – голос старика стал тише, но от этого еще более жутким. – Снаружи кто-то есть. Я его чувствую. Он слушает.