Григорий Иоффе
Внимательный читатель этого армейского сериала удивится: какие залпы, какие партизаны, если дембель уже позади и тема, как говорится, исчерпана?
8. От призыва до дембеля. Капустин Яр и гороховая каша | Григорий И. | Дзен
Но любая тема вправе иметь свое продолжение. Вам не случалось встречать на улице странных типов уже далеко не призывного возраста в солдатском обмундировании и с офицерскими погонами? Как вариант – с седой бородой. Так вот это мы – партизаны мирного времени. В том числе трижды партизан – ваш покорный слуга. Трижды призванный на военные месячные сборы и трижды с них демобилизованный.
Не иначе, в журнале, которым я зачитался в березовой роще, нашлось что-нибудь из Есенина («Белая берёза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром…»), или что-то душещипательное из биографии Шукшина, тоже большого любителя берёзок.
Однако, будем считать, что к исполнению воинского долга этот снимок не относится. Так, полевая лирика, допустимая в уставных пределах. Или – переход к моим вторым, самым «весёлым» сборам, проходившим в условиях, максимально приближённых к боевым. Дело было в марте 1983 года.
Призвали нас в «законсервированную» артиллерийскую дивизию, которой предстояло развернуться за счёт резервистов и провести учения с боевыми стрельбами. Вот так, с нуля, артиллеристы и ракетчики должны были показать своё, сохранившееся со времен срочной службы, умение палить из орудий и «катюш», а нам, редакции дивизионной газеты, предстояло произвести в полевых условиях несколько своих пропагандистских «Залпов». «Залпом», как вы уже поняли, называлась наша газета.
Под газетной шапкой скромно ютился маленький, но грозный гриф: «Из части не выносить». Но как можно было не вынести по номеру каждого из трех наших «Залпов», в которых, к тому же, зашифровано всё было так, что ни один шпион ни о чем бы не догадался. Плюс к тому же — они стали предметом нашей профессиональной гордости: скромная приписка на второй полосе, под подписью редактора газеты А. Шевцова: «Газета выпущена в зимних полевых условиях». А если еще и со стихом нашего корреспондента старшего лейтенанта Толи Финько!..
Какое-то время мы помаялись в части, занимаясь трёхразовым приёмом пищи и дежурными политзанятиями. И вдруг в один из морозных мартовских дней (было под 20) нас вместе с нашими вещмешками затолкали в крытые брезентом грузовики и куда-то повезли. Оказалось, на Лужский полигон, на те самые учения.
Нас, военных журналистов, в штате дивизионки было трое, и должности нам определили в соответствии со званиями: капитан Шевцов (в миру собкор «Экономической газеты») — редактор, старший лейтенант Финько (Толя работал в «Вечернем Ленинграде», был там, кроме прочего, фельетонистом) — ответственный секретарь, и я, простой лейтенант, — корреспондент-организатор. Толя сразу заявил, что макетировать он не умеет, и мы поменялись «креслами»: они с Лёшей готовили материалы, а я их набирал, вычитывал и «рисовал». Точнее, вклеивал в макет.
«Мне сверху видно всё…» Журналисты Финько и Шевцов осваивают военную технику
Ни линотипа, ни наборной кассы, ни всех прочих атрибутов нормальной, по тем временам, типографии высокой печати у нас не было. У нас была более передовая технология, с печатью офсетной.
Вся наша редакция-типография размещалась в одном автомобильном фургоне, с водителем и солдатами-полиграфистами, такими же призванными на сборы партизанами, как и мы.
Первое, что я обнаружил в фургоне, – до боли знакомая печатная машина «Ромайор». На таком офсетном станке я отработал четыре года после срочной службы в армии в Ленинградском комбинате изопродукции № 1.
Октябрь 1971 года
К «Ромайору прилагалось оборудование для копирования и проявления офсетных форм. Макет же, с которого копировались формы, был практически рукодельным и представлял собой лист бумаги, на который наклеивались отпечатанные гранками материалы и вся графика: фотографии, заголовки, линейки, плюс к тому какие-то официальные материалы, вырезанные из центральных газет. Гранки оригинальных материалов, написанных Лёшей и Толей в ходе учений, я набирал на специальной машинке.
На первый взгляд, это была обычная пишущая машинка, типа «Оптимы», но со специальной лентой и шрифтом 10-го кегля. Устанавливался формат набора и набирались на бумагу готовые гранки. Набирать надо было очень внимательно, потому что ошибку, кроме как вручную, исправить было невозможно. Либо приходилось вырезать фрагмент текста и вклеивать вместо него набранный заново.
На первый взгляд, для выпуска газеты в полевых условиях все было продумано. Но на практике в армии такого не бывает: в каком-нибудь звене цепочка обязательно должна разорваться. Чаще всего российскую армию, как известно, подводит служба тыла (вспомним самые свежие примеры, когда при начале СВО будущих бойцов не во что было одеть и обуть). Таким слабым звеном в нашем случае оказалась газетная бумага. Она была, но в рулоне, а наш печатный станок — листовой. Как размотать и порезать бумагу на необходимый формат в полевых условиях — об этом в армейских циркулярах, по которым действовали наши командиры, снабженцы и политработники, видимо, ничего прописано не было.
Выручила, разумеется, знаменитая солдатская (офицеры-партизаны — тоже солдаты) смекалка. Смекалка подсказала, что ехать надо в Лугу, к Васе Суворову, редактору «Лужской правды».
Но прежде, чем мы закатим в грузовой уазик наш рулон, я должен сделать почти лирическое отступление и рассказать о Василии Ивановиче Суворове, чья фамилия вдохновляла нас в этот день на предстоящие ратные подвиги.
В 1974—76 годы, когда я начинал работать в скороходовской газете, в Луге строилась новая фабрика объединения «Скороход». Мы «установили» там свой журналистский пост. Под рубрикой «Пусковые объекты: Лужская обувная фабрика» в газете регулярно появлялись материалы о делах на стройке. Например, этой теме была посвящена целая полоса в номере от 9 октября 1975 года. Заголовок «Затишье» говорил сам за себя, и не случайно материал сделан был в жанре рейда, который провели три редакции, о чём говорили подписи: В. Суворов, корреспондент газеты «Лужская правда» (а когда-то — «Скороходовского рабочего»), В. Медведев, корреспондент скороходовского радиовещания, Гр. Иоффе, корреспондент «Скороходовского рабочего».
С 1979 года Суворов работал уже редактором лужской газеты. Встретились мы с ним, как родные братья. Вместе пошли к директору типографии. Кто работал в районных газетах, знает, что отношения между редактором газеты и директором типографии редко бывают дружественными (журналисты вовремя материалы в набор не сдают, у полиграфистов на линотипе ошибка на ошибке и т.д. и т.п.) — сам характер работы постоянно порождает большие и маленькие конфликты. Я это потом хорошо испытал на своей шкуре, когда работал в районных газетах на Севере ответсеком и редактором.
Тем не менее, договорились, да ещё и на взаимовыгодных условиях: мы взяли столько бумаги, сколько нужно было для выпуска нашей газеты, а остатки получила типография, в оплату за размотку и резку. Так что учения сорваны не были! И в грамотах, которыми нас наградили по итогам сборов, было написано: «За добросовестное выполнение обязанностей, проявленную активность на учебных сборах, высокую дисциплинированность и активное участие в организации партийно-политической работы». Вот так!
Правда, есть у меня грамота и получше, за мои первые сборы 1980-го года, когда я служил при газете Воздушной армии Ленинградского военного округа «Боевая тревога».
Там мы выпустили один номер газеты и несколько пропагандистских листовок, и тоже в полевых условиях, правда, летних, с развёртыванием типографии, состоявшей из нескольких цехов-фургонов, с линотипом и печатной машиной. Лейтенант Г. Иоффе для этого номера, побывав в командировке в подразделении связистов, написал кондовую корреспонденцию под масштабным заголовком «Клуб и техническая пропаганда», констатировав в итоге, что «Умелая постановка военно-технической пропаганды приносит успех…»
Меня тогда, помнится, при дембеле со сборов, поразили два нестандартных слова в полученной по заслугам грамоте: «разумная инициатива». Я и не подозревал, что способен на такое! Ради одних только этих слов стоило месяц послужить Родине. Так могли спикировать только политработники лётных частей!..
Кстати, и с летчиками-истребителями тогда тоже удалось пообщаться во время командировки на один из военных аэродромов. Там мне даже дозволили посидеть в кабине боевого МиГа.
Но вернусь к артиллеристам. У меня сохранились все три номера нашей гвардейской газеты «Залп», от 20, 23 и 26 марта (на фото вверху). И еще фотография, на которой вся наша бравая редакция заснята на фоне пушки-памятника, с подтекстом: если что, ребята, мы и пострелять можем. Или могём. Кто как умеет.
Пока же стреляли мы на сборах только из пистолетов и автоматов. А на последних, в 1989 году, было и вовсе не до стрельбы. Там у меня была новая военная специальность: не просто журналист, а… спецпропагандист. Так нас называли командиры. Правда, в военном билете, в который я на всякий случай заглянул, написано иначе: «Инструктор по распространению». Видимо, тот военспец, который придумал такую должность, был фанатом незабвенного артиста Сергея Филиппова, «лектора по распространению» из фильма 1956 года «Карнавальная ночь».
На какие же подвиги такая должность должна была подвигнуть нас на практике? Предполагалось, что в случае военных действий мы будем вести пропаганду среди войск противника на его языке. Поэтому в нашей команде были как журналисты, так и переводчики – с финского и скандинавских языков. Именно такой театр военных действий был нам определён.
Поначалу пошли какие-то политзанятия и попытки сочинения агиток в стиле известных нам «Гитлер капут!» и «Фриц, сдавайся!» (если перевести на современный язык — «Мерц, сдавайся!»). Но через несколько дней начался I съезд народных депутатов СССР, и нам удалось убедить своих командиров, что прямой просмотр заседаний съезда для нашего политического развития будет гораздо полезнее, чем написание всех этих листовок. Время придёт – напишем!
В казарме был телевизор, и после завтрака мы заваливались на свои койки и включали его на полную громкость. Обед делегатов очень удачно совпадал по времени с нашим. Подкрепившись, мы возвращались в казарму и продолжали наблюдать за баталиями Горбачёва с Сахаровым, слушать пламенные речи Юрия Власова и Анатолия Собчака.
Эти сборы я проходил в звании старшего лейтенанта. Хотя, как выяснилось позже, через 14 лет, когда я по возрасту снимался с воинского учета, к началу сборов я уже два месяца как был капитаном. Так и не упала на мои погоны четвертая звезда.
Почти как у Высоцкого. «В небе висит, пропадает звезда: некуда падать…».
Почти. Но не так трагично.
Слева направо: Анатолий Финько, Алексей Шевцов, Григорий Иоффе
А начиналась эта история так: