Ракета 13ДА зенитно-ракетного комплекса С-75 на пусковой установке СМ-90 в музее полигона Капустин Яр, г. Знаменск Астраханской области
Григорий Иоффе
Дембель – мечта солдата. И его надо заслужить. Не то на всю жизнь останешься сверхсрочником.
Внимательный читатель, надеюсь, помнит частушку из нашего КЛИНа (6. От призыва до дембеля. КЛИН – солдатский КВН | Григорий И. | Дзен):
С полигона приезжают, и «Привет родителям!»
Чемоданы собирают: до свиданья, зрители!
Для наших старших товарищей по дивизиону – отцов, дедов, прадедов и далее вглубь истории – поездка на полигон была, на языке срочника, дембельной работой. У нас, в эпоху перемен (а вся жизнь нашего послевоенного поколения – это сплошные эпохи перемен), все случилось иначе. Первое полугодие нашей службы завершилось долгожданным «приказом» о переходе с трех- на двухгодичный срок службы. И мы поехали в Капустин Яр, отслужив всего 1,5 года, но будучи уже асами в своей воинской профессии, со знаками 1 и 2 класса на груди. У меня с декабря 67-го уже был 1 класс и должность старшего механика (ефрейторская!), а работал я в своем расчете первым номером.
Но приказ о переходе на 2-годичную службу имел одну существенную для нас оговорку: «на усмотрение командиров частей». Это подхлестывало: служить третий год мы уже не хотели. (Как потом выяснилось, многие наши одногодки прослужили таки по 2,5 и 3 года.) Попадание в состав командировки на полигон было не только поводом для «подвига и геройства», но и, при успешном выполнении поставленной задачи, залогом успешного дембеля.
Шел май 1968 года. Нас, вместе с нашей техникой, погрузили в большой воинский эшелон, состоявший в основном из товарных платформ и товарных же вагонов, или, попросту – теплушек с нарами во всю ширину вагона. Тех же самых, в каких ездили наши родители еще совсем недавно, в годы Отечественной войны.
Вот в таких, с небольшими оконцами, как раз над нарами, ехали и мы:
Приветом из тех лет были и ставшие уже редкостью паровозы, которые тащили наш состав на некоторых перегонах. А перегонов было много: нас останавливали, как говорится в таких случаях, на каждом полустанке. Поэтому, кстати, у нас никогда не было проблем с питанием. Кухня ехала с нами, и харчи по вагонам на остановках разносили в больших армейских термосах, знакомых нам по караулам, когда кто-то из отдыхающей смены ходил за едой на кухню. Ехали долго: без малого 5 суток туда и столько же обратно. Волгу переезжали днем в районе Волгограда, издалека видели фигуру Родины-матери на Мамаевом кургане.
Капустин Яр – это степь да степь кругом. Но работали мы, да и не только мы, но и ребята со всех концов страны и даже из стран народной демократии, в оборудованных помещениях. С нами вместе с одном боксе работали, например, солдаты из Венгрии. Всё в боксах было привычно, свою работу по сборке ракет и заряжанию их боевой частью и взрывателем мы выполняли на автомате, после чего отправляли ракеты заправщикам, а те – огневикам. Потом, освободившись, мы наблюдали феерическую картину пуска ракет по реактивным самолетам с автопилотами.
Короче, всё и всеми было сделано на отлично, и мы, со своей победой, возвратились на свою базу, чтобы получить по заслугам. Кому благодарность, кому отпуск, а кому…
Едва мы успели отмыться после теплушки и отдышаться, а старшина Пулин уже тут как тут, на пороге казармы, с новым предписанием из штаба и списком отъезжающих в окрестности небольшого городка в Ленинградской области. Смысл такой: хватит на старых ракетах тренироваться, пора двигать прогресс дальше и строить новую базу для тех рекрутов, которые в самом недалеком будущем будут запускать в небо ЗРК С-200. В списке были несколько ребят из нашего дивизиона, включая меня.
С-200 по сравнению с С-75 имела бóльшую высоту и дальность полета, необходимые для уничтожения последних моделей американских самолетов-разведчиков. А внешне – четыре стартовые двигателя на твердом топливе вместо одного
Ехали мы сначала на поезде, часа четыре, а потом на грузовиках углубились километров на 20 по грунтовой дороге в густой лес. Под командой майора Болотова, с которым до сих пор не были знакомы, первым делом поставили на полянке несколько палаток. Из части, находящейся в пяти минутах ходьбы, притащили железные солдатские кровати, матрасы и белье. В каждую палатку поставили по четыре кровати, а в углу, с трубой в сторону нашего «бродвея», – стандартную металлическую печку, типа буржуйки. На пятачке в центре палатки образовался служивший столом ящик. На него мы потом ставили добытый в части противень, в котором жарили у себя на печке грибы с картошкой, принесенной из столовой, в которой питались. Оттуда же хлеб, ложки и вилки. Света у нас не было, ели ночью, тыкая наугад туда, где стояла наша посудина.
Напротив палаток, все честь по чести, поставили грибок от дождя и тумбочку дневального, роль которого выполнял кто-то из нас, оставаясь днем дежурить по лагерю. Сзади – щит с пожарным инвентарем по последнему слову техники, который, однако, не помешал одной из наших палаток (а они, кстати, были в два слоя) сгореть в несколько секунд в День рождения комсомола – 29 октября. Чудом никто не пострадал. Установили также доску, как бы для объявлений, и вывесили распорядок дня. В котором, собственно, для нас были важны лишь часы завтрака, обеда и ужина.
Кормили в новой, только-только организованной части, к которой мы были прикомандированы, где не было еще ни одного каменного строения. Кормили, конечно, хуже, чем в нашей гарнизонной столовой. Тут мне пришлось освоить гороховый суп и гороховую кашу, которые я с детства терпеть не мог. Когда бабушка варила на семью гороховый суп, мне она варила другой. А тут – не помирать же с голоду. Самым страшным наказанием для хорошего едока, каковыми мы были все, оказалась остывшая гороховая каша на завтрак. Если ты опаздывал к раздаче даже минут на 15, это уже была не каша, а кусок желтого бетона… Кстати сказать, гороховый суп я со временем полюбил. А кашу жена не варит. Хотя в наборах, которые нам иногда присылает социальная помощь, сушеный горох – на почетном месте.
Однако, к делу. Чем же занимался наш стройбат? Майор Болотов, живший в городе, приезжал к нам, если была такая необходимость, утром и давал задание на день или на ближайшую перспективу. Надо сказать, что он не досаждал нам какими-то воспитательными мерами, не опекал нас с утра до вечера, а к нашим просьбам и предложениям относился со вниманием. Соответственно, и мы старались его не подводить, и все эти полгода прожили в полном согласии. Да он и не мог знать ничего о некоторых наших проделках.
Мы были молодые и здоровые, а потому имели жизненную необходимость иногда расслабиться. Чему, иногда, опять же, способствовала ситуация. Допустим, разгружаем в городе на станции вагон с кирпичами. Подъезжает на «Москвиче» местный мужичок: «Ребятки, помогите кирпичиками, стенку в доме закончить…» А кирпича «у нас» много, нам не жалко (ну, как нынешним генералам, только они не «Москвичами» вывозят, тут размах вселенского масштаба). Загрузим ему в багажник, сколько влезет, в обмен на пару-тройку бутылок недорогого портвейна или вермута. И тут же, из горла, его, родимого и… Работа после такого допинга шла гораздо веселее.
Первые недели после приезда мы в основном копали котлованы где-то в районе нашего лагеря, не отходя от дома, как говорится. Нам отмеряли длину, ширину и глубину очередной ямы, а рабочим инструментом были лопаты и топоры.
Потом нас всё чаще стали возить в город. Разгружали лес, те же кирпичи, иногда работали на местных предприятиях. Например, из нас организовали бригаду по изготовлению бетонных колец. Тех, что идут, например, на деревенские колодцы. И мы по технологии (я-то, не забывайте, техник-технолог) делали их безо всяких проблем: ставили в форму арматуру, заливали бетоном и доводили его с помощью вибраторов до нужной кондиции. Эти кольца можно считать вершиной нашей стройбатовской профессиональной деятельности.
Так мы кантовались где-то до ноябрьских праздников (7–8 ноября, информация для двоечников), когда выпал первый снег.
Снег быстро таял, и крыша наша потекла, поскольку из двойной палатки она после пожара стала одинарной, да еще и с дырами. Становилось понятным, что командировка наша подходит к концу. И нам дали участок для очередной дембельной работы: установить там на определенном расстоянии друг от друга бетонные столбы, на которые затем будет натянута колючая проволока. Столбы, правда, нам самим делать не пришлось, их привезли с того же бетонного завода, где мы лили кольца. Эта была самая трудная и мерзкая работа. Копать узкие, но глубокие ямы в подболоченной почве, ставить тяжеленные столбы и потом закапывать и уплотнять щели вокруг столбов, и все это так, чтобы они стояли, «как вкопанные», плотно и на одной высоте.
Свой отрезок мы так и не закончили. Видимо, какие-то умные головы, в отличие от тех, кто давал нам эту работу, поняли, что ее нельзя выполнять в такую пору, чтобы потом, летом, переделывать все заново. И в один прекрасный день, неожиданно, как это и должно быть в армии, мы получили приказ собирать монатки…
И вот он, наш родной и любимый дивизион! Старики все на месте, а наши кровати отданы новобранцам осеннего призыва. На полу мы, конечно, спать не собирались: солдатские кровати легко превращаются в двухэтажные. По поводу дембеля – тишина. Старшина чешет шапку в том месте, где у него затылок: явилась целая группа разгильдяев, которые давно уже забыли, что такое армейский порядок. Но какие-то работы, чтобы мы не болтались без дела, придумал. Меня поставил дневальным. Стою утром у тумбочки, с ножом на ремне, отвечаю на телефонные звонки, все, как положено. Молодые драют спальню. И вдруг, как и полгода назад, – Пулин из штаба с пачкой бумаг и документов.
Снимает меня с наряда и дает список: разыскать таких-то и таких-то разгильдяев и привести их к нему. Это был список первых дембелей нашего дивизиона. Четверо – из нашего отделения. Приказ: после обеда снимаетесь с довольствия, и чтобы ноги вашей тут к ужину не было!
Так 23 ноября 1968 года я был уволен в запас рядовым. В октябре 1977-го, после окончания университета, получил звание лейтенанта, а к 1989 году, с учетом трех месячных сборов, "дослужился" до капитана.
Чувства наши описывать не буду. Особенно свои: из-за позднего январского призыва я не дослужил до двух лет без малого двух месяцев и выиграл у заправщика Селиванова (который был уверен, что отпускать начнут с них, имевших льготы за вредность) давний спор на бутылку коньяка. Мы эту бутылку потом, уже в новом году, все-таки выпили.
Ну что? Облачились мы в свои парадные мундиры, собрали вещи, хранившиеся у старшины в каптерке под присмотром рядового Погосяна, пообедали. А мне и собирать было нечего: мои гражданские вещи папа увез домой еще в родительский день. Попрощались со всеми, кто был в казарме…
Короче, так, вчетвером, мы и заявились в нашу уютную хрущевскую квартирку на Краснопутиловской улице. Это явление для моих родителей, бабушки и брата было шоком. Неожиданным, но приятным. Папа не растерялся и тут же сделал исторический снимок.
Слева Коля Бало (ему в свою деревню в Николаевскую область, коровам хвости крутити, как он выражался), справа Аркан (он же Аркадий) Крупенин – которому дорога в родной Кишинев. Внизу – Коля Жусанов, ему ехать домой в Донбасс. Ау, ребята! Как вы там после всего того, что произошло за последние шесть десятилетий?
Ну, конечно, пока мы приводили себя в некоторый порядок, мама с бабушкой накрыли на стол, а горючее у папы всегда в запасе имелось, и просидели за разговорами до позднего вечера. После чего, как это еще водилось в те годы, гостям постелили на полу, а я пошел к брату на диван.
Утром поехали провожать Жусанова: его поезд был первым. Потом прогулялись по городу до Исаакиевского собора, где Бало понравился не только здоровенний храм, но и два мужика на конях. А когда шли по улице Герцена (ныне Большой Морской), Коля сделал серьезное открытие: «Будинки у вас боляче високи, а вулици вузьки, ось воно и дме наскризь». Поскольку мы поняли лишь половину, наш полиглот тут же и перевел – что, мол, дома у вас тут больно высокие, а улицы узкие, вот оно и дуе. День и вправду был ветреный.
Сели на метро, вернулись к нам. Перекусили, и я поехал провожать Бало и Крупенина. Больше мы никогда не виделись.
Кстати, одним из авторов и исполнителей нашей нетленной Сатиры в КЛИНе был Коля Жусанов: