Глава 26.
Крик Тургута, в котором смешались горечь утраты и ярость отмщения, стал тем сигналом, что изменил все. Он был подхвачен сотнями глоток – и воинами Кайы, и воинами Гермияна. В этот миг исчезли все сомнения, все старые обиды, все недоверие. Осталась только общая ярость и общая цель.
Два войска, еще час назад смотревшие друг на друга с подозрением, слились в единый, несокрушимый поток. Это была уже не тактика, не стратегия. Это была стихия. Стальная река, что хлынула на ряды ошеломленных византийцев, сметая все на своем пути.
Теперь уже не было разделения. Воин Кайы прикрывал спину воину Гермияна. Старый пират Самсы с диким хохотом отбивал удар, направленный в молодого грека из отряда Михала. Они больше не были разными племенами и народами. Они были армией Османа.
Бамсы-бей, увидев, как пал молодой гермиянец, защитивший Тургута, взревел так, что, казалось, задрожали горы. Он бросился на элитный отряд «соколов» Драгоса, и его секира превратилась в мельницу смерти. Он дрался не за славу, не за добычу. Он мстил. Мстил за мальчика, которого еще вчера считал врагом, а сегодня уже оплакивал как родного сына.
Именно этот порыв, это единство, рожденное из общей крови и общего самопожертвования, и сломило армию Драгоса. Профессионалы, наемники, сражавшиеся за золото, не могли противостоять силе братства, рожденного в огне. Их строй был прорван, затем смят, и, наконец, они побежали.
Драгос, наблюдавший за бойней со своего командного холма, не мог поверить своим глазам. Его идеальный план, его безупречная ловушка – все рассыпалось в прах. Его армия, считавшаяся одной из лучших в регионе, была разбита и рассеяна разношерстным сбродом, который, по всем законам войны, должен был перегрызть друг другу глотки.
Он не чувствовал страха. Страх был для слабаков. Он чувствовал холодную, интеллектуальную ярость. Его переиграли. Этот степной варвар, этот выскочка Осман, играл не по правилам. Он использовал какие-то дикие, иррациональные понятия – милость, доверие, самопожертвование – и они оказались сильнее выверенной тактики и железной дисциплины.
Он видел, как его «соколы», его гордость, его личная гвардия, тают в этой мясорубке. Он понял, что битва проиграна. Но сдаваться он не собирался.
– Ко мне! – прорычал он оставшимся в живых гвардейцам. – Собраться в кольцо! Мы продадим свои жизни дорого!
Около сотни его лучших воинов, самые верные и самые отчаянные, сгрудились вокруг своего командира на вершине холма. Они образовали круг из щитов и копий. Последний оплот рухнувшей византийской мощи. Они были загнаны в угол, но даже загнанный волк остается волком. Они приготовились к своей последней битве.
Волна преследования, ведомая Османом, докатилась до холма и остановилась. Осман поднял руку, приказывая своим воинам не атаковать. Он смотрел на черный круг щитов, на вершине которого, как темная статуя, возвышался Драгос.
– Драгос! – крикнул Осман. – Твоя армия разбита. Твои воины бегут или мертвы. Сдайся. Я сохраню тебе жизнь.
В ответ раздался холодный, презрительный смех.
– Сохранишь жизнь? Чтобы потом водить меня в цепях по своему грязному городу, как ты сделал с другими? Нет, тюрок. Командир «Соколиной гвардии» не сдается. Он умирает в бою.
– Ты нарушаешь все правила чести, варвар, – прошипел Драгос, когда Осман подъехал ближе.
– Я не нарушаю, – ответил Осман, спешиваясь. – Я пишу новые.
Их поединок начался. Это была битва двух школ, двух философий. Драгос был воплощением имперской мощи. Его стиль был безупречен: мощные, рубящие удары, идеальная работа щитом, выверенная до сантиметра работа ног. Он был как машина, созданная для убийства.
Осман же был как вода. Он был текуч, непредсказуем. Он уклонялся, уходил с линии атаки, заставляя тяжелые удары Драгоса уходить в пустоту, и тут же отвечал своими, быстрыми и резкими, как укус змеи. Он использовал все: неровности почвы, чтобы заставить врага споткнуться, низкое солнце, чтобы ослепить его.
Это был долгий, изматывающий поединок. Сталь звенела, высекая искры. Пот и кровь смешивались на их лицах. Они были достойными противниками.
Но в какой-то момент Драгос, ослепленный яростью, допустил ошибку. Он вложил всю свою силу в один решающий, рубящий удар сверху, надеясь разрубить Османа пополам.
Осман не стал его блокировать. Он шагнул не назад, а вперед, проскальзывая под лезвием, и нанес короткий, страшный удар рукоятью своего меча прямо в шлем Драгоса. Раздался глухой, трескучий звук.
Византиец пошатнулся, из его носа хлынула кровь. В глазах потемнело. И этого мгновения Осману хватило. Быстрый, как молния, выпад – и меч Драгоса, выбитый из ослабевшей руки, улетел в сторону. Враг был обезоружен.
Осман приставил острие меча к горлу поверженного врага.
– Кто предатель? – спросил он, и его голос был холоден. – Кто тот, кого вы зовете Длань?
Драгос, стоя на коленях, смотрел на него снизу вверх, и в его глазах больше не было высокомерия. Была лишь чистая, незамутненная ненависть.
– Ты никогда не узнаешь, – прохрипел он. – Ищи его в тени своего трона. Он всегда будет рядом. Он будет улыбаться тебе, есть твой хлеб и ждать момента, чтобы вонзить кинжал тебе в спину…
С этими словами он, издав последний яростный крик, бросился вперед, на меч, пытаясь в последнем отчаянном рывке достать Османа спрятанным в рукаве кинжалом.
Но Осман был готов. Он сделал шаг назад, и клинок, пройдя сквозь горло врага, оборвал его последние слова.
Командир Драгос, «Сокол» Империи, пал. Его последний полет был окончен.
Когда все было кончено, Осман не стал принимать поздравления. Он подошел к тому месту, где Тургут-бей стоял на коленях над телом молодого воина Гермияна, отдавшего за него жизнь. Он ничего не сказал. Он просто опустился на одно колено рядом со своим старым другом и положил ему руку на плечо.
В этом молчаливом жесте было больше, чем в тысяче слов. Это было признание общей боли и рождение нового, еще более глубокого братства, скрепленного кровью не только Кайы, но и Гермияна.
К ним подошел старый Ягмур-бей, бывший командир армии Гермияна. Он протянул Осману его собственный, командирский меч.
– Этот меч служил тебе верой и правдой, мой Бей. Твои воины, воины Гермияна, оправдали твое доверие.
Осман посмотрел на меч, а затем на старого воина.
– Оставь его, Ягмур-бей, – сказал он. – Теперь ты будешь носить его как мой наместник в землях Гермияна. Управляй ими от моего имени. С той же справедливостью, с какой сражался сегодня.
Это было неслыханно. Он не просто простил побежденных. Он доверил им управление их же землями. Он превращал врагов не просто в союзников, а в часть своего государства.
Армия, стоявшая на поле, была уже не армией Кайы и не армией Гермияна. Это была армия Османа. Новая, единая, несокрушимая.
Но, глядя на своих ликующих воинов, Осман не мог отделаться от последних слов Драгоса: «Ищи его в тени своего трона». Победа была великой. Но тень предательства стала еще гуще и ближе.
Не просто разгром вражеской армии, а рождение новой, единой нации, скрепленной общей кровью и общей целью. Осман доказал всем – и врагам, и друзьям, и сомневающимся, – что он строит нечто совершенно новое.
Но ядовитые слова Драгоса не дают покоя. Враг разбит на поле боя, но главная угроза, таинственный «Длань», все еще скрывается в тени. И, судя по всему, он находится в самом ближнем кругу нашего героя. Победа в войне внешней лишь обострила войну внутреннюю.