Глава 64
Приём пациентов в селе Перворецкое, казалось, не закончится никогда. Бесконечная вереница изможденных лиц, тихих жалоб и застарелых болезней, обострившихся от усталости, плохого питания, стрессов и множества других причин, тянулась с самого утра. Лишь когда стрелки на стареньких настенных часах подползли к десяти вечера, а за окном сгустилась непроглядная южная темень, медсестра Аграфена Кузьминична решилась выглянуть в тускло освещенный коридор. Пусто. Ни одной страждущей души. Воздух, до этого тяжелый от запахов антисептика, пота и несвежей одежды, казался почти чистым.
– Слава тебе, Господи! – вырвалось у нее облегченным шепотом. Она перекрестилась, и, шурша кроксами, которые на её худых ногах смотрелись огромными и нелепыми, поспешила обратно в кабинет, чтобы обрадовать доктора Соболева.
Дмитрий, услышав добрую весть, устало откинулся на спинку скрипучего венского стула и позволил себе широкую, искреннюю улыбку. Да, день выдался адски трудным. Спина гудела, а пальцы, сведенные от напряжения, едва разгибались после сотен осмотров и мелких медицинских манипуляций. Но где-то глубоко внутри, под слоем физической усталости, разливалось теплое, почти забытое чувство глубокого удовлетворения. Они не зря прожили этот день. Помогли тем, кто уже отчаялся ждать помощи; тем, кому пришлось бы еще неизвестно сколько мучиться, пока неповоротливая бюрократическая машина направит в их разоренное село фельдшера, который сбежит при первой же возможности.
Разве захочет здесь кто-то остаться надолго? Перворецкое, пережившее недавние боевые действия, представляло собой удручающее зрелище. Покосившиеся домишки с пустыми глазницами выбитых окон, воронки от снарядов на месте огородов, ржавеющие остовы разбитой техники на обочинах. Межпоселковый газопровод, перебитый осколками, сиротливо торчал из земли, и никто не брался его чинить – саперы до сих пор не закончили разминирование окрестных полей и лесополос. Электричество, которое подавалось от чудом уцелевшей районной подстанции, тоже было роскошью. Сама подстанция, крепко получившая от вражеских бомбежек, то и дело отключалась, не выдерживая вечерней нагрузки, то и дело погружая населённые пункты в первобытную тьму.
Обо всех этих бедах Аграфена Кузьминична обстоятельно, с деревенской прямотой и толикой черного юмора поведала доктору Соболеву, пока они убирали инструменты. Он, человек сугубо городской, выросший в Санкт-Петербурге среди гранитных набережных, центрального отопления и прочих удобств столичного города, слушал и только изумленно качал головой.
– Постойте, но вы же не упомянули про водопровод и отопление, а еще про канализацию. Как люди без этого выживают?
Аграфена Кузьминична на мгновение прервала свое занятие и посмотрела на него с лукавым прищуром, словно на диковинного зверя.
– Вы ведь из Ленинграда, Дмитрий Михайлович, верно?
– Да, – подтвердил он, не понимая, к чему она клонит.
– Сразу заметно, – добродушно хмыкнула медсестра. – Миленький вы мой, да какой в наших краях водопровод? Отродясь не было. Что из колодца деды наши таскали, то и мы в бочки льём. У самых продвинутых, конечно, насосы электрические стоят, а к ним – генераторы на случай отключений. Остальные – по-старинке, с ведрами на коромысле, как сто лет назад. С отоплением вот тут да, беда. Пока газ не дадут, будем дровами спасаться, благо, буржуйки почти в каждой хате сохранились. Эти железные печки, хоть и неказистые, а тепло дают исправно. Ну, а канализация… – медсестра усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались веселые морщинки, – ямку выкопал на заднем дворе, досками обил, вот тебе и все удобства. Природа, свежий воздух!
Военврач почувствовал, как краска заливает щеки. Ему, боевому хирургу, прошедшему огонь и воду, стало невыносимо стыдно за свое вопиющее незнание элементарных основ сельской жизни, за свою городскую изнеженность.
– Простите, я как-то не подумал… – пробормотал он.
– Да полно вам, нормально всё! – отмахнулась медсестра. – Дело житейское. Вы лучше скажите, Дмитрий Михайлович, ночевать-то где думаете? Не на стульях же.
– Глава села обещал, что в клубе для нас найдется место. Сказал, приготовит раскладушки.
– В клубе? На сквозняке? – всплеснула руками Аграфена Кузьминична. – Вот же что удумал… Эх! Значит так. Можно я тогда тех двух докторов, Жигунова и ту, новенькую, Ольгу Николаевну, что с ним приехала, к себе на постой определю? У меня и печка натоплена, и ужин горячий найдется, и постель чистая.
Соболев удивленно вскинул брови, переваривая ее предложение.
– В смысле? То есть… как это… их обоих? В одну комнату?
– А разве они не пара? Я, грешным делом, подумала, они вместе, – искренне удивилась в ответ медсестра, видя его замешательство.
– С чего вы это взяли? – уже более резко, чем следовало, спросил военврач, чувствуя, как внутри закипает глухое, холодное раздражение.
– Так я минут десять назад шла по коридору, заглянула в соседний кабинет, где они прием вели, а они там… целуются, – с обезоруживающей простотой доложила Аграфена Кузьминична. – Прямо как новобрачные, воркуют. Он ее так нежно обнимал, а она смеялась.
Соболев сжал челюсти так, что заходили желваки. «Чёрт! Так и знал! Ну, Катя, провидица моя, почему ты предвидела такое, а я, глупец, нет?! “Следи за своим Гардемарином, Дима, – говорила она перед отъездом, – он парень хороший, но до женщин жадный, как дикий зверь. Особенно когда новые лица появляются”. Ну, Гардемарин, ну, бабник такой, чёрт бы тебя побрал!» – хирург мысленно крыл последними словами своего лучшего друга.
И себя заодно. Какого лешего он, распределяя врачей по парам для приема, оставил Жигунова с Комаровой? Знал же его неуемную натуру! Но теперь махать кулаками было поздно. Дмитрий, не желая расстраивать Аграфену Кузьминичну, которая еще с прошлой командировки питала к обаятельному Жигунову самые теплые, почти материнские чувства, решил не идти на попятную. «Даже если я их сейчас разделю на эту ночь, они все равно найдут способ оказаться в одной постели. Так чего уж теперь…» – с горечью подумал он и выдавил из себя:
– Да, вы правы. Они вместе. Пусть переночуют у вас.
Медсестра тут же обрадовалась, засуетилась, принялась наводить в кабинете идеальный порядок, а Соболев, чувствуя себя выжатым как лимон, вышел на крыльцо. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, немного приводя в чувство. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и поднял голову. И обомлел. Чернильно-черное, бархатное небо было усыпано мириадами звезд. Яркие, колючие, они мерцали так близко, что казалось, протяни руку – и зачерпнешь пригоршню этого ледяного бриллиантового огня. В его родном Питере, с его вечным световым загрязнением, такого великолепия не увидишь и за всю жизнь. В памяти сами собой всплыли строки, заученные еще в школе, из оды Ломоносова: «Открылась бездна, звезд полна; Звездам числа нет, бездне – дна».
– Что, Дмитрий Михайлович, астрономом решил заделаться? – раздался за спиной до боли знакомый шутливый голос. Это был Жигунов, как всегда, бодрый и полный энергии, словно и не было за плечами двенадцатичасового рабочего дня.
Настроение у Соболева, только-только начавшее выправляться, снова рухнуло в пропасть.
– Нет, просто смотрю, – буркнул он, не поворачиваясь.
Эта его холодность не осталась незамеченной.
– Эй, ты чего надулся, как мышь на крупу? Я тебя обидел чем-то? – искренне удивился Гардемарин, подходя ближе и хлопая друга по плечу.
Дмитрий резко развернулся. Он уже открыл рот, чтобы выплеснуть все, что думает о его отвратительном, животном поведении, прямо в эти наглые, смеющиеся глаза. Но в этот момент на крыльцо, зябко поводя плечами, вышла Ольга Николаевна, и хирург сжал губы, проглотив гневные слова.
– Нет, ничего, – глухо ответил он.
– Ой, какая же здесь красота! Боже, я никогда не видела столько звезд! – защебетала доктор Комарова, восторженно глядя в небо.
Жигунов тут же оказался рядом с ней. Он заворковал, словно голубь, принялся с жаром рассказывать о созвездиях, его голос стал вкрадчивым и обволакивающим.
– Вон там, видите, Ольга Николаевна? Это пояс Ориона, три звезды в ряд. А чуть левее и выше – это Большая Медведица, ее ковш ни с чем не спутаешь… – при этом Гардемарин бесцеремонно встал позади женщины, почти прижимаясь к ней всем телом, взял ее руку в свою и, словно указкой, стал водить ее пальцем по небу.
Соболеву от этого зрелища, переполненного дешевой пошлостью и рассчитанного на простушек, захотелось смачно сплюнуть на землю, но он сдержался, лишь брезгливо поджал губы.
– Дима, ты куда? – окликнул его Жигунов, заметив, что тот развернулся и пошел прочь.
– Спать хочу. Устал.
– А мы?
– Вас Аграфена Кузьминична к себе приглашает. Ждите ее здесь, она сейчас закроет медпункт и проводит.
– А ты?
– Я в клубе. Утром встретимся. В семь тридцать отъезжаем, не опаздывать.
– Так точно, товарищ майор! – донеслось ему в спину дурашливое, но Соболев даже не обернулся.
За его спиной раздался сдавленный смешок Комаровой, и Дмитрий болезненно скривился. Нет, он определенно был об этой женщине гораздо лучшего мнения. Когда она только приехала, ему показалось, что в ней есть стержень, серьезность, преданность делу. Он видел в ней коллегу, равную себе. А она оказалась… такой же, как десятки других, падких на дешевые ухаживания и смазливую мордашку его друга. Какое разочарование.
***
Сон Соболева в холодном, пахнущем пылью и мышами сельском клубе был тяжелым и прерывистым. Он ворочался на скрипучей раскладушке, подложив под голову свернутое в валик одеяло, – взял с соседней пустующей койки, – и никак не мог избавиться от навязчивого образа: Жигунов, прижимающий к себе Комарову под россыпью безразличных, холодных звезд. Эта картина вызывала в нем смесь досады, ревности и какого-то непонятного разочарования. Он уснул только далеко за полночь, когда небо на востоке начало едва заметно светлеть, и даже совершенно позабыл об ужине.
Стоило задремать, как почти сразу же хирурга вырвал из забытья громкий стук в дощатую дверь клуба и чей-то незнакомый, срывающийся голос:
– Доктор! Эй, доктор, есть тут кто?! Помогите, ради Бога!
Соболев вскочил, мгновенно стряхнув с себя остатки сна. Профессиональная привычка сработала быстрее, чем мозг успел осознать происходящее. Он рывком распахнул дверь. На пороге стоял молодой мужчина, лет тридцати, в наспех накинутой на майку телогрейке и с перекошенным от ужаса лицом.
– Доктор, миленький, жена… Машке моей плохо! Кажется, она умирает! – задыхаясь, выпалил он. – С ночи живот крутит, а сейчас сознание терять стала, вся белая, как полотно…
– Где она? Далеко? – коротко бросил Соболев, натягивая сапоги.
– Да тут, через три дома! На руках принесу, только помогите!
– Нести не надо, сам дойду, – быстро ответил врач. Он схватил укладку, которую на всякий случай забрал с собой из ФАПа, и бросился вслед за мужчиной, на ходу отдавая команды:
– Быстро беги к медсестре, к Аграфене Кузьминичне! Знаешь, где живет? Поднимай её, пусть срочно в медпункт бежит, всё готовит. Скажи, случай экстренный, возможно, операция! Где твой дом?
– Вот тот, под зелёной крышей! – ответил мужчина и со всех ног припустил по улице, а Соболев продолжил путь.
Внутри было сумрачно и пахло бедой. На широкой кровати, скорчившись, лежала молодая женщина. Её лицо, покрытое испариной, было почти белым, губы – синюшными. Она едва дышала. Беглый осмотр подтвердил худшие опасения. Бледность, холодный липкий пот, нитевидный, едва прощупываемый пульс и резкая, кинжальная боль внизу живота – все это кричало о внутреннем кровотечении.
– Сколько она уже беременна? – резко спросил Соболев у мужа, который уже вернулся и теперь испуганно топтался у порога.
– Так… недель шесть уже, сама сказала, – пролепетал тот. – Мы уж обрадовались, думали, первенец будет…
Соболев нахмурился. Картина была ясна как день.
– Что с ней? – спросил перепуганный муж.
– Внематочная беременность, разрыв фаллопиевой трубы.
– Ох… а что это?
– Состояние, при котором оплодотворенная яйцеклетка прикрепляется не в матке, а, например, в маточной трубе, которая не предназначена для развития плода. Растущий эмбрион в какой-то момент разрывает трубу, вызывая массивное, смертельно опасное кровотечение в брюшную полость, – пояснил доктор, но говорить о том, что шансов у плода в такой ситуации нет, а жизнь матери висит на волоске, не стал. Незачем панику разводить, и так каждая минута на счету.
– В медпункт! Немедленно! – скомандовал он.
Вдвоем с мужем они осторожно переложили женщину на одеяло и, взявшись за края, понесли по пустынной утренней улице. В окнах уже зажигался свет, редкие в столь ранний час и удивленные селяне выходили на крыльцо, но никто не решался подойти.
В фельдшерско-акушерском пункте их уже ждала Аграфена Кузьминична. Она без лишних слов оценив ситуацию, успела растопить буржуйку, вскипятить воду для стерилизации инструментов и расстелить на процедурном столе чистую простыню. ФАП, по сути, был небольшим домиком с несколькими комнатами: для приема, процедурной и комнатой для временного пребывания пациентов. Оснащение было самым базовым, но для оказания неотложной помощи кое-что имелось.
– Давление падает, пульс еле слышен! – бросил Соболев, укладывая пациентку. – Кровь в брюшной полости. Нужна срочная лапаротомия, ушивание трубы. Коллега, всё, что есть для наркоза, на стол! Инструменты!
Медсестра работала отлично. Ее обычная деревенская неторопливость испарилась. На манипуляционном столике появились скальпели, зажимы, иглодержатели, стерильный шовный материал. Соболев быстро вымыл руки, обработал их антисептиком. Времени на полноценную подготовку, как в госпитальной операционной, не было.
– Аграфена Кузьминична, будете за анестезиолога. Следите за дыханием и зрачками. Поняли?
– Да, Дмитрий Михайлович, не впервой, – твердо ответила она.
Соболев сделал глубокий вдох, собирая всю свою волю и опыт в кулак. Он был хирургом, но такие операции в сельских условиях, без ассистентов, без нормального освещения и оборудования – это всегда огромный риск. Но другого выхода не было. Довезти женщину до госпиталя, до которого примерно сорок километров разбитой дороги, они бы не успели.
– Держись, Маша, – прошептал он, склоняясь над пациенткой, и уверенной рукой сделал разрез.
Алая жидкость. Её было много. Она заполнила брюшную полость, мешая обзору. Аграфена Кузьминична сноровисто подавала тампоны, Соболев осушал операционное поле, пытаясь добраться до источника кровотечения. Вот она, разорванная маточная труба. Сосуд пульсировал, выбрасывая драгоценные остатки жизни. Несколько точных движений зажимом, и поток остановлен. Теперь – самое сложное: наложить швы на тонкую, нежную ткань. Пальцы, привыкшие к идеальному свету операционных ламп, напрягались в полумраке, освещаемом лишь тусклой лампочкой, мигающей из-за перебоев с электричеством.
– Пульс! – коротко бросал он.
– Выравнивается, выравнивается! Дышит! – шептала в ответ медсестра, не отрывая взгляда от лица больной.
Хирург работал, забыв обо всем на свете. Не было ни усталости, ни раздражения на Жигунова, ни разочарования в Комаровой. Был только он, пациентка на столе и борьба за ее жизнь. Спустя, как ему показалось, вечность, последний шов был наложен. Он выпрямился, чувствуя, как по спине течет пот.
– Всё. Жить будет. Теперь капельницу, и будем наблюдать.
Аграфена Кузьминична перекрестилась. В коридоре, не решаясь войти, стоял бледный муж. Соболев подошел к нему, положил руку на плечо.
– Жену твою я спас. А вот ребенка… ребенка не будет. Прости.
Мужчина молча кивнул, и по его небритой щеке скатилась скупая слеза.
Солнце уже поднялось над селом, когда Соболев вышел на крыльцо медпункта. Он чувствовал себя опустошенным, но одновременно и невероятно цельным. Сегодня он снова сделал то, ради чего стал врачом. И это было важнее всего остального.