Глава 63
Идти пешком по сельской дороге, да к тому же заброшенной много лет назад, оказалось для полковника Дорофеева настоящим испытанием на прочность. Воздух, густой и влажный от недавнего дождя, пах прелой листвой, грибами и чем-то неуловимо-морским, что приносил ветер с Белого моря. Мало того, что он несколько предыдущих дней, пробираясь к скитам, преодолел на своих двоих несколько десятков километров, и ноги, гудящие свинцовой тяжестью, не восстановились полностью даже после крепкого, почти без сновидений, сна в монастырской обители. Так теперь ещё путь оказался на редкость сложным: то замшелый ствол упавшей сосны преграждал дорогу, заставляя перелезать через него с риском порвать брюки, то колючий кустарник шиповника цеплялся за одежду, словно не желая отпускать; то трава, мокрая и высокая, скрывала кочки и ямы.
Препятствия приходилось преодолевать с трудом, – сказывались и возраст, переваливший за пятый десяток, и десятилетия городской жизни в кабинетах и на асфальте. Алексей Иванович, тяжело дыша и утирая пот со лба, мужественно терпел, молча завидуя монаху Никодиму. Тот, в своих простых ботинках и подпоясанной веревкой рясе, шагал легко, словно плыл над землей, дышал полной грудью и, казалось, совсем не замечал трудностей пути.
Правда, вперёд далеко не уходил, покорно ожидая, когда полковник, отдуваясь, его догонит. В некоторых местах, где тропа становилась особенно крутой или скользкой, он без лишних слов протягивал свою крепкую, мозолистую руку, помогая выбраться. Вообще, Никодим оказался человеком на удивление дружелюбным и разговорчивым, чего Дорофеев, откровенно признаться, никак не ожидал. В его представлении, сформированном книгами и редкими телепередачами, монахи, особенно живущие в таких отдалённых и суровых местах, как Соловки, – это угрюмые, нелюдимые молчуны, окаменевшие сердцем и душой. Казалось, они не испытывают обычных человеческих чувств, непрестанно творят молитвы, и мирские дела их почти не интересуют, за исключением тех, что необходимы для поддержания скудной жизнедеятельности обители.
Но то ли Никодим оказался ярким исключением из правил, то ли вообще Алексей Иванович глубоко погряз в своих стереотипах. Его провожатый почти всю дорогу рассказывал об удивительной истории Соловков, – правда, исключительно в религиозном, почти житийном аспекте. О святых основателях Зосиме и Савватии, о чудесах, явленных по их молитвам, о древних иконах, переживших пожары и разорения, и о старцах, чья мудрость и прозорливость стали легендой. Про себя полковник отметил, что монах – настоящий кладезь знаний, и не удержался от похвалы:
– Вам бы экскурсоводом стать, отче. Хорошие бы деньги зарабатывали. У вас отлично получается всякие истории рассказывать, заслушаешься.
– А я и есть некто вроде экскурсовода, – с лёгкой усмешкой в бороде ответил Никодим. – Когда паломники к нам приезжают, особенно группы большие, меня отец-настоятель Пантелеимон всегда к ним отправляет. Проводить, показать святыни да объяснить, что и как.
– Почему же вы теперь не с ними? – искренне поинтересовался Дорофеев. – Я видел, что в пустыни были паломники. Женщины, дети... А вы тут, со мной, по бурелому продираетесь.
– Так епитимью отец Пантелеимон наложил, – вздохнул монах, и в голосе его проскользнула нотка досады. Он пояснил на всякий случай: – Епитимья – это церковное наказание, которое назначается для исправления и покаяния. Отлучил меня настоятель на месяц от общения с приезжими. Заставил хозяйственными делами заниматься. Дрова для трапезной колоть, воду из колодца носить, на огороде нашем работать. Послушание трудом, словом.
– Это за что же он вас так? За какую провинность?
– Ну… за дело, – уклонился Никодим от прямого ответа, потупив взгляд. – Язык мой – враг мой. Сболтнул лишнего одной паломнице…
Настаивать Дорофеев не стал. Он не у себя в кабинете на Литейном, а рядом не подозреваемый в совершении преступления, которого в интересах следствия требуется разговорить любой ценой.
– Как думаете, что моему брату могло там понадобиться? – спросил Алексей Иванович несколько минут спустя, когда они вышли на более-менее прямой и чистый участок старой дороги, где идти стало значительно легче.
Монах замялся с ответом, теребя край своей рясы. Полковнику даже показалось, что ему не хочется отвечать на этот вопрос, словно он боится произнести какие-то слова вслух.
– Да разное говорят, – всё-таки произнёс он тихо. – Якобы там, в глуши, старец один живёт, отшельник. И чудеса разные вершит.
– Монах? Из вашей пустыни? Или из Соловецкой обители? – уточнил Дорофеев, почувствовав, как внутри шевельнулся азарт сыщика.
– В том и дело, что нет. Мы к нему, то есть наша церковь православная, официального отношения не имеем. Он как поселился в заброшенном хуторе лет двадцать назад, так за всё это время ни разу у нас в монастыре не появился, на службы не ходил.
– Странно. А где же он продукты берёт? Ну, не знаю… одежду, снасти рыболовные. Чем-то же кормится? Как-то себя обеспечивает в такой глуши?
– Вообще мне строжайше запрещено об этом рассказывать, отец Пантелеимон, если узнает, такую на меня епитимью наложит, Господи, помилуй… – Никодим испуганно огляделся, словно настоятель мог подслушивать их из-за ближайшей сосны.
– Даю слово офицера, что этот разговор останется между нами, – твердо и убедительно пообещал полковник. – Хотите, могу перекреститься.
– А вы верующий? – с неподдельным любопытством поднял брови монах.
– Не то чтобы… Жена у меня воцерковленная, ходит в храм, свечки ставит. А я за ней, как… телок на верёвочке, куда она, туда и я, – криво улыбнулся Дорофеев. – Но крещеный, это факт. В детстве еще бабушка крестила.
Никодим, продолжая идти, несколько мгновений раздумывал, взвешивая на невидимых весах слово офицера и страх перед гневом настоятеля, но в конце концов решился, и даже креститься полковнику не понадобилось,
– Старца этого, я слыхал, Исихий зовут.
– Исихий? Странное имя.
– Ну да, в переводе с греческого означает «спокойный, тихий». Тихоня, словом. Думаю, это не его настоящее имя, данное при крещении, а то, что он принял сам, в честь кого-то из древних святых. Может, в честь Исихия Иерусалимского, ученика Григория Богослова, что жил в пятом веке. А может, в честь афонского старца Исихия из Григориата, почившего четверть века тому назад, – со знанием дела ответил Никодим. – Правда, есть те, кто утверждает, что это он самый и есть. Перебрался, мол, сюда со святого Афона, подальше от мирской суеты. Только я в это не верю. Исихий из Григориата скончался, когда ему было 103 года. Он бы такого дальнего и трудного путешествия точно не пережил.
– Тогда кто же тот старец?
– А Господь его знает, – пожал плечом монах. – Мы с братией никогда его не видели, не общались. Как поселился, так и живёт один. Но почти сразу по округе слухи пошли, что он обладает даром исцеления. Лечит травами да молитвой, и были, говорят, случаи чудесного спасения от разных тяжёлых хворей. От катаракты, от глухоты врождённой и так далее. Люди к нему тайком тропы проложили.
– Если всё это правда, то почему настоятель ваш, отец Пантелеимон, запрещает о нём рассказывать? Ведь старец этот людям помогает, он же не сатанинские… – при этом слове Никодим поёжился и торопливо перекрестился, – простите, всякие шабаши устраивает.
– А может, и устраивает, кто знает, – недовольно и глухо проворчал монах. Видимо, упоминание нечистой силы его сильно задело. – Если он не с нашей церковью, значит, от лукавого все его «чудеса».
– Простите ещё раз, я не хотел вас обидеть, – поспешил извиниться полковник.
– Бог простит, – уже спокойнее отозвался Никодим. – Не знаю я точно, Алексей Иванович. Вот что слышал от людей, то и рассказал. Больше ничего не ведаю.
– И на том спасибо.
Дальше шли молча. Через пару часов, окончательно умаявшись, сделали привал на небольшой полянке у ручья с прозрачной, ледяной водой. Перекусили простым монастырским сыром и чёрствым хлебом, запили родниковой водой, которая приятно ломила зубы. Посидели с полчаса в тишине, нарушаемой лишь пением птиц и журчанием воды, и двинулись дальше в путь.
Дорофееву чутьё, отточенное годами службы, подсказывало, что он на верном пути. В принципе, ему было совершенно безразлично, кто такой этот таинственный старец Исихий, шарлатан он или правда обладает даром исцелять людей, имеет отношение к официальной церкви или основал свою собственную секту, Христу молится или солнцу, – всё это было неважно.
Алексей Иванович полагал, что для него самое главное – поскорее отыскать родителей доктора Печерской. И не просто найти, а убедить и вернуть обратно в Санкт-Петербург, и тем самым выполнить данное Эллине Родионовне обещание. Это было делом чести.
Они прошли еще около километра, когда из-за густого ельника, обрамлявшего очередной изгиб заросшей дороги, им навстречу шагнула фигура. Человек был одет в длинный, до пят, брезентовый плащ с глубоким капюшоном, какие носят рыбаки в непогоду. Он возник так внезапно, что Никодим вздрогнул и отступил на шаг, а Дорофеев инстинктивно положил руку на пояс, где под курткой прежде висела кобура с табельным пистолетом, а теперь ладонь уткнулась в пустоту.
Человек остановился посреди дороги, широко расставив крепкие, обутые в болотные сапоги ноги. Он скинул капюшон, и полковник без труда узнал в нем вчерашнего лодочника-старовера. То же суровое, обветренное лицо, те же глубоко посаженные, колючие глаза и густая, с проседью, борода. Андрон. В руках он сжимал старенькое ружьё-двустволку, держа его наперевес.
Путники замерли. Тишина, до этого наполненная лишь шелестом листвы и пением птиц, стала тяжёлой и звенящей.
– Дальше вам нельзя, – глухо, но твёрдо проговорил мужчина, и его голос, казалось, впитал в себя всю суровость этого края. – Не пущу.
Никодим, оправившись от первого испуга, выступил вперёд.
– Андрон, ты чего это? С ума сошёл, на людей с ружьём кидаться? Мы к старцу идём, дело у человека важное. Ты же меня знаешь!
Старовер даже не взглянул на монаха. Его взгляд был прикован к Дорофееву.
– Я тебе, мил человек, всю дорогу намекал: нечего тебе тут делать, не отыщешь никого. Не нашего ты поля ягода, и дела твои мирские, суетные. А место то – святое. Не для таких, как ты.
– Послушай, Андрон, – спокойно, стараясь не делать резких движений, начал полковник. – У меня нет к тебе никаких претензий. И к старцу вашему тоже. Мне нужно найти двух людей, стариков. Они могут быть у него. Я просто поговорю с ними и уйду.
– Врёшь, – отрезал старовер. – От таких, как ты, добра не бывает. Придёшь, поглядишь, а потом нагрянут другие, в форме. Начнут свои порядки наводить. Мы это уже проходили. Соловецкий монастырь веками был оплотом старой веры, пока его не разорили никониане и царские войска. Мы свою веру и свой покой в обиду не дадим, – его слова звучали как приговор.
Дорофееву вспомнилось, что староверы, или старообрядцы, как их ещё называют, веками живут обособленно, храня свою веру от того, что они считают искажениями, и недоверие к официальной власти и церкви у них в крови.
– Я не из церкви и не от властей, – терпеливо продолжил Алексей Иванович, чувствуя, как нарастает напряжение. Он видел, что палец Андрона лежит на спусковом крючке. – Я ищу родственников. Это личное дело.
– Всякое личное дело становится общим, когда касается нашей земли, – прорычал Андрон. – Старец Исихий людям помогает. Души лечит. А вы, городские, только смуту несёте. Поворачивайте назад. Живо.
Никодим снова попытался вмешаться:
– Да что ты, Андрон, в самом деле! Человек слово офицера дал!
– Слово офицера? – усмехнулся старовер, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. – Я слову тех, кто крестится щепотью, не верю. Для нас ваша вера – ересь. Поворачивайте, по-хорошему прошу. Третьего раза не будет.
Он чуть приподнял стволы ружья, недвусмысленно целясь куда-то в центр между полковником и монахом. Дорофеев понял, что слова здесь больше не помогут. Ситуация становилась критической. Медленно поднял руки на уровень груди, показывая, что не собирается спорить.
– Хорошо, – произнёс он ровным, спокойным голосом, в котором, однако, зазвучали стальные нотки. – Мы уйдём. Но запомни, Андрон. Если с теми людьми, которых я ищу, что-то случится, я вернусь. И тогда этот разговор будет совсем другим.
Старовер молча смерил его тяжёлым взглядом, но ружья не опустил.
Дорофеев медленно, не спуская глаз с Андрона, начал пятиться назад. Никодим, растерянно крестясь, последовал за ним. Они отступали шаг за шагом, пока фигура старовера с ружьём не скрылась за поворотом дороги. Только тогда полковник позволил себе остановиться и перевести дух.
– Вот так дела... – прошептал Никодим, вытирая со лба холодный пот. – Он ведь и выстрелить мог... надо же! А я думал, он обыкновенный, нелюдимый только. Столько раз привозил к нам туристов с паломниками, и ничего, и тут вдруг такое. Так вот, оказывается, чем он здесь на самом деле занимается, – людей к тому старцу возит.
Дорофеев молчал, глядя в ту сторону, где остался их несостоявшийся провожатый. Провал был очевиден, но полковник не привык отступать. В его голове уже зрел новый, куда более рискованный план.
– Нам нужно отойти на пару километров. Проведёте меня лесом? – спросил он монаха.
Тот отрицательно помотал головой:
– Мне страшно. Убьёт ведь, вон дикий какой… оказался.
– Не убьёт, не успеет, – полковник снял с плеч рюкзак, засунул туда руку, затем вытащил пистолет – наградной ТТ, который ему вручили незадолго до выхода на пенсию, отметив раскрытие громкого преступления. До этого момента Алексей Иванович оружие держал подальше от чужих глаз, а взял с собой скорее по привычке, чем для чего-то ещё, но теперь, как оказалось, могло пригодиться.
Увидев оружие, монах сделал огромные глаза и застыл, словно соляной столб.
– Господи, спаси и помилуй… – прошептал, бледнея.