Ольга Петровна сидела на жестком стуле в больничном коридоре и нервно теребила в руках ремешок своей старой сумки. Колено ныло тупой, изматывающей болью, которая за последние полгода стала ее постоянной спутницей. Рядом тяжело вздыхал муж, Анатолий. Его лицо, обычно добродушное и веселое, сейчас было серым и напряженным. Они ждали этого приема три месяца, копили на все предварительные обследования, прошли семь кругов бюрократического ада, и вот сегодня, наконец, должен был решиться вопрос об операции по замене сустава. Той самой операции, которая, по словам участкового хирурга, была единственным шансом вернуться к нормальной жизни.
— Ну что, Петровна, не дрейфь, — пробасил Анатолий, пытаясь ее подбодрить. — Сейчас зайдем, нам все расскажут, назначат день, и скоро будешь у меня опять как ласточка летать. На дачу поедем, рассаду твою любимую высадим.
Ольга слабо улыбнулась. Дача… Она не была там с прошлого лета. Какая уж дача, если подъем на второй этаж собственной квартиры превратился в ежедневный подвиг, а прогулка с внучкой дальше соседней лавочки казалась марафонской дистанцией.
Наконец, из кабинета с табличкой «Ортопед-травматолог, Морозов Арсений Вадимович» выглянула медсестра.
— Курилова, заходите.
Они вошли в светлый, стерильно-белый кабинет. За столом сидел молодой, даже слишком молодой для такой серьезной должности врач. Модная стрижка, дорогие часы на запястье, взгляд немного скучающий, скользящий по ним так, будто они были не живыми людьми, а частью интерьера.
— Здравствуйте, — начала Ольга Петровна, протягивая ему толстую папку со снимками и анализами. — Мы к вам по направлению, на консультацию по поводу эндопротезирования коленного сустава.
Врач, не меняя выражения лица, взял папку. Он лениво перелистал бумаги, мельком взглянул на рентгеновские снимки, от которых у самой Ольги каждый раз сердце сжималось. Потом поднял на нее свои холодные, бесцветные глаза.
— Так, Курилова Ольга Петровна, пятьдесят восемь лет, — процедил он, словно зачитывая приговор. — Артроз третьей степени. Все понятно.
— Так что, доктор? — не выдержал Анатолий. — Когда можно на операцию? Мы все, что нужно, собрали.
Морозов откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на столе. На его лице промелькнула тень усмешки.
— Операция, говорите? Уважаемые, вы очередь на такие операции видели? У нас квоты. И эти квоты, должен вам сообщить, расписаны на год вперед. И то не для всех.
— Как это не для всех? — ахнула Ольга. — Мне же сказали, что это единственный выход… Я же ходить почти не могу, доктор.
И тут он произнес фразу, которая обожгла ее холодом, страшнее любой физической боли.
— Ольга Петровна, давайте будем реалистами. В вашем возрасте… какой смысл в такой сложной и дорогостоящей операции? Наш приоритет — молодые, трудоспособные пациенты. Те, кому еще детей растить, страну поднимать. Понимаете, молодым лечение важнее, чем пожилым! У них вся жизнь впереди, а вам что? На даче сидеть? Ну посидите с больной ногой, ничего страшного. Выпишу вам обезболивающие посильнее. Следующий!
Ольга замерла. Воздух будто выкачали из легких. Она смотрела на это холеное, самоуверенное лицо и не могла поверить своим ушам. Анатолий побагровел.
— Ты что несешь, врач?! — вскочил он. — Да как у тебя язык поворачивается такое говорить? Моя жена всю жизнь на заводе отпахала! Двоих детей вырастила! Она налоги платила, с которых ты зарплату получаешь!
— Мужчина, успокойтесь, — поморщился Морозов. — Не устраивайте тут сцен. Я вам объяснил политику нашего учреждения. Ваша жена не является экстренным пациентом. Есть люди, которым эта операция нужнее. Все, прием окончен. Медсестра, проводите.
Как они вышли в коридор, Ольга помнила смутно. Ноги подкашивались, но уже не от боли в колене, а от унижения. Ее, человека, который никогда ни у кого ничего не просил, только что списали, как отработанный материал. Выбросили на обочину жизни, заявив, что ее боль и ее жизнь не имеют ценности.
Дома она молча опустилась на диван. Анатолий метался по комнате, как лев в клетке, ругаясь вполголоса.
— Сволочь… щенок… Да я на него жалобу напишу! В Минздрав! Президенту!
— Толя, перестань, — тихо сказала Ольга. — Кому мы нужны? Он же сказал — политика у них такая. Значит, так и есть. Значит, старость — это приговор.
Вечером приехала их дочь Катя. Увидев заплаканные глаза матери и мрачное лицо отца, она сразу все поняла. Выслушав их сбивчивый рассказ, она сжала кулаки. Катя была не из робкого десятка, работала юристом в небольшой фирме и привыкла бороться.
— Так, мама, папа, без паники. Слезами горю не поможешь. Этот ваш Морозов — просто зарвавшийся хам. Но на каждого хама найдется управа. Завтра же идем к главному врачу. И я составлю официальную жалобу. Письменную. Со всеми входящими и исходящими. Пусть отвечают.
На следующий день они снова были в больнице. Главврач, мужчина лет шестидесяти с усталым лицом и бегающими глазками, принял их вежливо. Он долго выслушивал Катю, кивал, сочувственно цокал языком.
— Да, да, я понимаю ваше возмущение. Доктор Морозов, конечно, был излишне резок. Молод, горяч. Я с ним проведу беседу. Но, поймите и нас… Он в целом-то прав. Квот действительно мало. Мы вынуждены выбирать. И конечно, предпочтение отдается тем, кто еще может принести пользу обществу.
— Пользу обществу? — Катин голос зазвенел от гнева. — Моя мать сорок лет пользу приносила! Или по-вашему, пенсионеры — это уже не общество, а балласт?
— Девушка, не передергивайте, — вздохнул главврач. — Я вам сочувствую, правда. Но помочь ничем не могу. Становитесь в общую очередь. Может, через годик-другой…
Это был удар под дых. Стена. Непробиваемая стена чиновничьего равнодушия и цинизма. Они ушли ни с чем. Ольга совсем сникла. Слова врача о ее бесполезности глубоко запали в душу, отравили ее. Она перестала выходить из дома, целыми днями сидела у окна, глядя на суетящихся во дворе людей. Жизнь проходила мимо.
Прошла неделя. Катя не сдавалась: писала жалобы во все инстанции, но в ответ приходили лишь формальные отписки. Анатолий ходил мрачнее тучи. Однажды, вернувшись из аптеки, он сел рядом с Ольгой и тихо сказал:
— Оль, я тут узнавал… Можно платно сделать. В частной клинике. Только… стоит это как чугунный мост. Нам квартиру продавать придется.
— Что ты, Толя, с ума сошел? — испугалась Ольга. — Чтобы мы на старости лет без крыши над головой остались? Никогда! Все, хватит. Буду жить так. Сколько уж отмерено.
Именно в этот момент отчаяния и произошел случай, который все изменил. Ольге нужно было поехать в больницу на физиопроцедуры — единственное, что ей назначили для «поддержания состояния». Пока она ждала своей очереди в том же самом коридоре, она увидела своего мучителя, доктора Морозова. Он стоял у окна и громко, не стесняясь, разговаривал по телефону.
— Да говорю тебе, не парься! — хохотал он в трубку. — Дед стопроцентно платежеспособный. Я ему напел про квоты, про очередь… Он уже готов на все. Завтра принесет «благодарность» в фонд поддержки молодых специалистов. И сразу место в плане операций найдется! Главное — правильно напугать. Старики, они внушаемые…
Ольга замерла, боясь дышать. Так вот в чем дело! Квоты, политика… Все это было ложью! Обыкновенное, наглое вымогательство! Ее сердце заколотилось от ярости. Это была уже не просто обида. Это было оскорбление, брошенное в лицо всем таким, как она.
В этот момент из кабинета вышла пожилая пара. Мужчина, опираясь на палочку, выглядел совершенно раздавленным, а его жена украдкой вытирала слезы. Ольга поняла, что они только что выслушали тот же самый приговор, что и она. Не раздумывая ни секунды, она подошла к ним.
— Простите, — сказала она тихо, но твердо. — Вам тоже отказали? Сказали, что вы слишком старые?
Женщина подняла на нее заплаканные глаза и кивнула.
— Сказал, что нет мест… Но намекнул, что можно помочь какому-то фонду. И тогда, может быть…
— Я так и знала, — прошептала Ольга. — А вы пойдете платить?
— А что нам делать, деточка? Мужу совсем плохо…
В Ольге Петровне будто проснулся дремавший вулкан. Хватит! Хватит быть жертвой. Она достала телефон и набрала номер Кати.
— Катюша, слушай меня внимательно. Никаких жалоб больше. У нас будет другой план. У тебя есть знакомые журналисты?
Катя, выслушав мать, мгновенно поняла ее замысел. Знакомый журналист с местного телеканала нашелся. План был прост и дерзок.
Через два дня Ольга Петровна снова сидела у кабинета Морозова. Вместе с ней была та самая пожилая пара. А неподалеку, под видом обычных посетителей, сидели Катя и тот самый журналист с маленькой, почти незаметной камерой, встроенной в пуговицу рубашки.
Ольга вошла в кабинет первой.
— Доктор, — начала она с деланным смирением. — Я все поняла. Мы люди не гордые. Скажите, а что это за фонд, которому можно помочь? Мы бы хотели внести свой вклад… в поддержку молодых специалистов.
Глаза Морозова блеснули. Он попался.
— Ну что вы, Ольга Петровна, — заюлил он, понимая, что клиент созрел. — Есть такая возможность. Фонд «Перспектива». Помощь, разумеется, добровольная. Но, как вы понимаете, мы ценим участие граждан…
В этот момент дверь распахнулась. В кабинет вошли Катя, журналист и та пожилая пара. Камера была уже направлена прямо на растерянное лицо врача.
— Доктор Морозов, — ледяным тоном начала Катя. — Не могли бы вы повторить название фонда и условия «добровольной» помощи для телеканала «Городские новости»? А заодно прокомментировать вашу теорию о том, что пожилым людям лечение не нужно.
Такого поворота Морозов не ожидал. Он побледнел, вскочил, начал что-то лепетать про провокацию, про врачебную тайну. Но было поздно. Ловушка захлопнулась.
Сюжет вышел в вечерних новостях и произвел эффект разорвавшейся бомбы. Телефон в редакции разрывался — звонили десятки пенсионеров, которые столкнулись с той же ситуацией в этой больнице. Началась проверка, приехала комиссия из министерства.
Развязка была быстрой и справедливой. Морозова уволили с волчьим билетом, возбудив дело о мошенничестве. Главврач получил строжайший выговор и лишился своей должности. А через неделю в квартире Куриловых раздался телефонный звонок. Звонил новый заведующий отделением.
— Ольга Петровна? Здравствуйте. Я приношу вам глубочайшие извинения от лица всей нашей больницы. Для вас нашлась квота. Ждем вас на госпитализацию в следующий понедельник.
Операция прошла успешно. Через два месяца Ольга Петровна, опираясь на элегантную тросточку, уже гуляла по парку с внучкой. Боль ушла. Но важнее всего было другое — ушло чувство унижения и собственной никчемности. Она снова чувствовала себя человеком, имеющим право на жизнь, на здоровье, на уважение.
Однажды, сидя на своей любимой даче и высаживая петунии, она посмотрела на мужа и дочь и сказала:
— Знаете, а я даже благодарна этому негодяю Морозову. Если бы не он, я бы так и не поняла, что самая страшная болезнь — это не артроз. Самая страшная болезнь — это равнодушие. И от нее нет таблеток. От нее есть только одно лекарство — не молчать и бороться.
Такие истории, к сожалению, не редкость, и они могут коснуться каждого из нас или наших близких. Если вы или ваши знакомые сталкивались с подобным отношением и несправедливостью, поделитесь своими мыслями в комментариях. Очень важно не оставаться в стороне. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропускать новые жизненные рассказы, ведь порой реальность оказывается куда драматичнее любого вымысла.