Глава 62
Во время поездки военврач Соболев предусмотрительно занял место впереди, рядом с водителем, оставив докторов Жигунова и Комарову в задней части «таблетки». Он сделал это намеренно, хотел посмотреть: как будут вести себя эти двое, когда останутся наедине, без посторонних ушей и взглядов? Его не покидало подозрение, что Гардемарин вновь скатывается на давно пройденную дорожку – путь мимолётных интрижек, из которых, как показал опыт, ничего путного никогда не выходило. Дмитрий знал твёрдо: не в количестве дело, не в этих глупых завоеваниях, после которых в душе остаётся только ощущение пустоты и бессмысленной траты времени. Всё решает качество, а ещё больше – глубина чувства.
Если у мужчины есть настоящая любовь – чистая, светлая, по-настоящему значимая, – она заменит ему любую толпу поклонниц, весь воображаемый гарем с его сладкими обещаниями. С той единственной, к кому по-настоящему тянутся и сердце, и душа, хочется проживать каждый день, испытывать все чувства, всё, на что способна человеческая натура: страсть и нежность, восторг и покой, жар желания и ласку привязанности. С ней хочется разделять не только радости, но и боль, тревоги, переживания, быть рядом в час беды, когда плохо – ей или тебе… То, чем снова занялся Жигунов, вызывало у Соболева раздражение и досаду. Отвращение даже.
Он бы не стал юлить, если бы кто-то спросил его: сколько женщин было у него в жизни? Ответил бы честно – не больше дюжины. Возможно, женщин было бы и больше, если бы однажды на его пути не появилась доктор Прошина. С той минуты, как она вошла в его жизнь, другие перестали существовать. Совсем. В этой женщине он, наконец, обрёл всё, чего так долго искал и, казалось, уже и не надеялся найти: ясный ум, природную красоту, тихую доброту, терпеливую заботу, ласковое внимание, искреннюю иронию и множество других оттенков, которые складывались в целостный образ. Будто кто-то собрал для него личный эликсир – живительный, редкий, бесценный. Только для него.
А Жигунов, увы, по-прежнему походил на беспечного алхимика, который колдует над ретортами, сам толком не зная, чего именно хочет добиться. Поглядывая через плечо на происходящее в салоне, военврач Соболев с досадой убедился: Катерина была права. Увы, права. Денис действительно вернулся к прежним привычкам. И не просто вернулся, а с прежним азартом. Несмотря на сильную тряску на ухабистой дороге – ехали по грунтовке, потому что асфальтированное шоссе, как объяснил водитель, по-прежнему оставалось небезопасным – Жигунов ухитрялся что-то нашёптывать Ольге Николаевне, наклоняясь к ней через сиденье, и та, смеясь, прикрывала губы ладошкой, как школьница. Этот детский жест, простодушный и женственный, только усилил раздражение военврача.
Из этого Соболев сделал второй, ещё более неприятный вывод: новенькая доктор явно не против ухаживаний Гардемарина. То ли уже попалась на его крючок, то ли балансирует в опасной близости, вот-вот сорвётся. Дмитрий сдвинул брови, недовольно покачал головой. Не собирался осуждать Ольгу Николаевну – она ему никто, человек новый, неизвестный. Кто он ей, чтобы влезать? «Я же не свекровь какая-нибудь, чтобы ворчать, наставлять, поучать», – с горькой иронией подумал военврач. Но всё равно зудело внутри. «А вот этому... охламону, может, и стоит напомнить: у него семья в Саратове! Если они узнают – беда. Катя ведь недолго думает: сразу бросит. Ниночку куда? В детдом? Не дай Бог… Малышка не переживёт, слишком хрупкая душа. И Катя вряд ли примет её – не родная ведь. Нет, нет, не о том думаю… совсем не о том!» – разозлился на себя Соболев.
Он крепче сжал автомат, лежавший на коленях. Перемещение по прифронтовой полосе всегда таит опасность, и Дмитрий был из тех, кто предпочитает быть готов ко всему. За спиной продолжались «хиханьки да хаханьки», в салоне звучал смех, и военврач ощутил, как его прежнее нейтрально-доброе отношение к доктору Комаровой постепенно испаряется. Превращается в холодную отчуждённость.
«Тоже мне, врач... финтифлюшка», – мелькнуло у него в голове, и он тут же устыдился этой мысли. Неправильно, несправедливо. Конечно, Жигунов не рассказывает ей про Катю, про дочку. Тот умеет очаровывать, скрывая неудобные подробности. «Так, может, мне стоит ей намекнуть? Хотя бы для ориентира, чтобы понимала, с кем имеет дело?» – мысленно прикинул Соболев. И снова поджал губы. «Да что я, действительно старая свекровь, что ли?! Пусть сам расхлёбывает!» – злобно подумал он, окончательно отрезав себя от идеи вмешательства.
Вскоре приехали в село. Остановились возле старой, покосившейся колокольни, у которой некогда по большим православным праздникам шумно кипела приходская жизнь. Сейчас же лишь ветер гулял под сводами, свистел сквозь пустые оконные проёмы. Церковь, некогда белоснежная и величественная, теперь выглядела усталой от времени и войны. Военврач Соболев первым вышел из машины и тут же нахмурился, увидев, во что враги превратили этот красивый, некогда гордый собор. Стены были местами изрешечены пулями, словно кто-то целенаправленно тренировался в стрельбе. Осколочные зазубрины чернели среди старинной кирпичной кладки, от которой ещё веяло тихим величием. В шатре купола зияла огромная, рваная дыра, в которой посвистывал ветер.
На шум подъехавшей машины почти сразу вышел настоятель – отец Михаил. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, в чёрной рясе, запылённой по подолу, он шагал неторопливо, но уверенно. Вместе с ним показались четыре старушки – божьих одуванчика, как их про себя назвал Соболев. Они были совсем крохотные, сутулые, с тихими, смиренными личиками, в светлых выцветших платочках, в длинных платьях, у одной – крест, который она поглаживала большим пальцем.
Батюшка тепло приветствовал медиков, с каждым поздоровался, благословил тихим, негромким голосом. Затем военврач Соболев передал старушкам на попечение рыжую Алису с котятами. «Одуванчики» сразу заохали, заахали, заглядывая в коробки, где из тряпок выглядывали любопытные мордочки. Словно дети нашлись у них после долгого безмолвия – они оживились, заспешили, переглядываясь и приговаривая:
– Ай, какие хорошенькие!
– Господи, ну надо ж… вон на колёсиках ездит…
Обе коробки, к счастью лёгкие, взяли в руки и понесли в небольшой кирпичный домик, стоящий неподалёку от церкви. Строение это, судя по внешнему виду, совсем недавно спасли от гибели: на нём была новая крыша с жестяными листами, аккуратно прибитая тесом, свежевставленные деревянные окна. Дверь, хоть и перекошенная, была надёжной, из плотных досок, покрытая старым лаком. Видно, старались восстанавливать по мере сил, как могли. Стены, обшарпанные и местами замазанные цементом, не скрывали следов прошедшей беды.
Водитель, не дожидаясь просьбы, помог перетащить туда сумки с кошачьими вещами – с сухим кормом, одеялом, игрушками, мисками и лотком. Делал он это молча, но с бережностью, как человек, которому дело доверили важное.
– Как же это получилось? – спросил военврач, показав на купол, где зияла та самая страшная дыра.
– Танковым снарядом пробило, – ответил отец Михаил, глядя вверх. Лицо его при этом оставалось спокойным, но в глазах мелькнула боль. – Но без чуда Господня не обошлось.
– Как это?
– Снаряд не взорвался. Пробил купол, дыру сделал, как видите, и в лесок улетел, там в землю закопался. Только недавно сапёры его нашли, вывезли и уничтожили. А если бы он в куполе взорвался… – батюшка не договорил, но жестом показал: всё бы разлетелось в прах. – Ни одной стены бы не осталось.
Он перекрестился, глядя на церковь, и губы его беззвучно шевельнулись.
– Да уж… – задумчиво произнёс Соболев, с уважением глядя на храм и на священника. – Да, хочу вот про Алиску вам рассказать, чтобы понимали, какая непростая кошка вам досталась.
И он, не торопясь, рассказал историю. О том, как рыжая кошка лечила раненых в госпитале, лежала рядом с бойцами, мурлыкала, грела, отвлекала от боли. О том, как один нехороший человек попытался её убить, но в итоге только покалечил. Как потом спасли, выходили, и теперь она передвигается на колёсиках – в маленькой тележке, сделанной специально под неё одним умельцем.
– Несчастный человек тот, однако, – покачал головой батюшка. – Видать, срывает злобу на зверях, обидел его кто-то сильно, вот и мучается душа.
– Может быть, – кивнул Дмитрий. – Я слышал, у него дочка маленькая умерла от приступа аллергии. Медицинскую помощь не оказали вовремя… Мать рядом была, да что-то её отвлекло, и малышка погибла прямо у неё на руках. Отец с тех пор ожесточился, озлобился… Приехал сюда, служит у нас в госпитале начфином. Не скажу наверняка, но ходят разговоры, что это он Алиску тогда покалечил. И котят пытался убить – вывез в лес, бросил там. Повезло – вражеский дезертир подобрал их, принес обратно. Вот и спаслись.
– Я в ближайшее время собирался в ваш госпиталь с пастырской миссией, – сказал отец Михаил, помолчав. – Может, удастся поговорить с тем человеком… Если Господь позволит, постараюсь помочь ему, наставить, поддержать.
– Если хотите, – сдержанно отозвался Дмитрий, – я отговаривать, конечно, не стану. Разве что… мне и другим коллегам кажется, что ему бы психиатр лучше помог.
Батюшка перевёл на него ироничный, немного усталый взгляд.
– Простите меня, Дмитрий… Но я, бывало, имел дело с психиатрами.
– Лечились? – удивился Соболев.
– Нет. Посещал, как священник, одно учреждение для душевнобольных. Не в обиду вашей братии будь сказано, но… психиатры чаще всего лишь таблетки дают. Душу же лечить – дело не медикаментозное. Её услышать нужно. А они заглушают боль. Затягивают рану на время. А когда отпустит, человек остаётся с тем же… только ещё слабее, – он не договорил, только рукой махнул. Всё было и так ясно – говорил человек с опытом, с пониманием.
Побеседовали ещё немного, обстоятельно и спокойно. После этого медики поехали к зданию фельдшерско-акушерского пункта, где их уже ждали местные жители. По дороге мимо них проходили дети, смотрели на машину с любопытством, кто-то махал рукой. У крыльца их встречала старенькая, но бодрая медсестра – Аграфена Кузьминична, в шали, заколотой брошкой, и в поношенном белом халате. Она сразу же узнала Жигунова, обрадовалась, заговорила весело и живо, как будто старого друга увидела.
Тут же выяснилось, что информация о полном отсутствии фельдшерско-акушерского пункта в селе Перворецком была неточной. Он всё-таки имелся и даже заработал недавно, после ремонта. Вот только в нём, из всего медицинского персонала, трудилась одна лишь Аграфена Кузьминична. А поскольку она человек пожилой и болеет часто, то и пациентов принимать может не каждый день. Несмотря на старания, нагрузка была неподъёмной, и помощь с районного уровня здесь давно стала насущной необходимостью.
Гардемарин обнял старушку, как родную, – она очень ему обрадовалась, да и остальным тоже, пояснив, как тяжело ей бывает, когда надо бы помочь хворому, а приходится отправлять в райцентр за несколько десятков километров, поскольку в Перворецком ни оборудования, ни медикаментов толком. На жизнь Аграфена Кузьминична не роптала, понимала: это всё последствия боевых действий, к тому же местная медицина с момента обретения теперь уже соседним государством независимости дышала на ладан. Практически всё, что выделялось, разворовывалось, и потому ни ремонта не было, ни аппаратуры, – ничего. Медики трудились самоотверженно, да только много ли сделаешь с пустыми руками?
Прибывшие разделились на две группы: в одну вошли доктор Соболев и медсестра Аграфена Кузьминична, в другую – врачи Жигунов и Комарова. Решили, что так процесс приёма местных жителей (среди них были и люди из окрестных населённых пунктов, приехавшие специально по такому случаю) пойдёт быстрее.
Первой в помещение вошла худенькая старушка лет 75-ти, в простеньком платьице с платочком и с небольшим, чтобы в ладонь уместился, крестом в руках. Доктор Соболев сразу узнал в ней одну из помощниц отца Михаила. Она села и сказала кратко, что ей несколько минут назад стало плохо, потому очередь вперёд пропустила. Дмитрий спросил, принимала ли она какие-нибудь лекарства, но сразу стало понятно другое – пациент будет трудный, потому как бабуля тут же начала, глядя вверх, повторять, как заведённая:
– Господи, прости и помилуй меня, грешную…
Проговорила это раз пять, потом отрицательно помотала головой:
– Не пью таблеток, доктор, – и опять принялась вымаливать прощение за свои грехи и прегрешения, вольные и невольные. Потом снова просветление настало. – Чувствую себя очень плохо, голова сильно кружится.
Дмитрий посмотрел на Аграфену Кузьминичну в поисках поддержки, та лишь пожала плечами: мол, а я что могу? Такой вот нам достался «кадр». Поняв, что помощи ждать неоткуда, Соболев достал тонометр и сказал старушке, что сейчас измерит ей давление. Пока раскладывал прибор, надевал манжету, пациентка повторила несколько раз:
– Господи, укрепи руку раба твоего, чтобы не дрогнула.
Убедившись, что давление в самом деле высокое, Соболев сообщил: нужно сделать внутривенную инъекцию. Но, посмотрев на руки, озадаченно поджал губы, – у старушка вместо вен – тонкие полоски, потому как питается она, судя по всему, одним Святым Духом, настолько худа. Но делать нечего, врач набрал в шприц препарат, стал искать подходящее место. В этот момент пациента опять забубнила ему под руку:
– Боже, будь милостив ко мне грешной.
Стоило Соболеву войти в вену, как старушка и это прокомментировала соответственно:
– Да воздаст тебе Господь по делам твоим.
Доктор посмотрел на Аграфену Кузьминичну. Старая медсестра улыбнулась.
– Бабуля, помолчите, пожалуйста, – не выдержал врач. – Вам нельзя шевелиться, игла может проткнуть вену.
– Господь управит, – ответила она без запинки.
Дмитрию всё-таки удалось ввести препарат, и то ли опыт ему помог, то ли Божья помощь, но главное результат был достигнут с первого раза, на что медик не особенно рассчитывал. Всё-таки ему стало снова интересно: принимает пациентка какие-то лекарства или нет? Опять задал ей этот вопрос, а она в своём репертуаре про душу свою грешную.
Соболев тут не выдержал:
– Молиться, конечно, дело хорошее. Но вообще-то мы вам тут тоже жизнь спасаем.
Старушка посмотрела на него:
– Вы же слуги Божьи, как же иначе-то? Я за вас тоже помолюсь.
В общем, пришлось выдать ей препараты для нормализации давления, а заодно направление в районную больницу. Только Дмитрий не был уверен, что она туда поедет. Когда старушка ушла, поделился мнением с Аграфеной Кузьминичной.
– Нет, ты прав, сынок, – ответила она. – Дома останется. Она уже года два ко мне стабильно раз в полтора месяца ходит. Но это если прижмёт сильно, а так народными средствами и молитвой предпочитает лечиться.
– Что за средства такие? – стало любопытно Соболеву.
– Так она лет двадцать выписывала газетку «Здоровый образ жизни». Потом, как перестали её на почту приносить, начала заново перечитывать. Слава Богу, что никому свои снадобья не предлагает, а то бы половину села загубила на корню.
– Но сама-то живая. Почти, – усмехнулся Дмитрий.
– Так она тоже хитрая, – улыбнулась Аграфена Кузьминична. – Выбирает лишь те рецепты, на которые не нужно много тратиться, а лучше обходиться тем, что в огороде растёт или на базаре купить можно. Травки там всякие, корешки, мёд и прочее. Прошлый раз пришла ко мне зимой, кашляет. Я, говорит, две недели пила настойку из алоэ, мёда и кагора, да что-то помогать перестала. Наверное, старая, а у меня цветок кончился, новый настой сделать не могу. Спрашиваю её: «Как это кончился? Высох, что ли?» «Нет, – говорит. – Я его весь съела. Вот летом поеду, ещё куплю на базаре в райцентре». Короче, бронхит у неё был. Пришлось лечить нормальными препаратами. Ну, а насчёт давления… так и будет дальше молиться.
Соболев вздохнул. Что тут сделаешь? Да ничего, пожалуй. Тут же ситуация с Жигуновым вспомнилась. Видимо, и в этом случае остаётся только наблюдать, как коллега окончательно разрушает всё, что создавал последний год.