Глава 61
Рано утром, когда над сонной, первозданной тишиной древней обители и бескрайними, окутанными сизым, почти молочным туманом лесными просторами Большого Соловецкого острова гулко прокатился первый, низкий и вибрирующий удар колокола, возвестивший о скором начале заутренней службы, Дорофеев уже был на ногах. Услышанный им звук, казалось, рождался где-то в самых недрах острова, в его гранитных глыбах, и, нарастая, проникал сквозь толстые, в полметра толщиной, кирпичные стены, заставляя дрожать не только воздух в келье, но и что-то внутри самого полковника. Алексей Иванович быстро, с отточенной армейской привычкой, оделся в свою простую, по-военному удобную одежду, привычно провёл ладонью по колючему подбородку. Щетина, отросшая за два дня, неприятно царапала кожу. Он недовольно нахмурился, но решил сегодня не бриться – лишняя трата времени и сил в походных условиях. Мысленно, с лёгкой, но очень тёплой улыбкой, попросил прощения у супруги, которая терпеть не могла эти его «колючки», живо представив её ласково-укоризненный взгляд. Накинув плотную куртку, он покинул аскетичную келью.
Дорофеев направился было к массивной дубовой двери, ведущей из братского корпуса наружу, надеясь вдохнуть полной грудью свежий, пьянящий воздух, пахнущий морем и влажной хвоей, но был мягко остановлен монахом Никодимом. Тот возник в полумраке длинного гулкого коридора, словно соткался из теней, бесшумно ступая своими стоптанными кожаными сандалиями по истёртым до блеска каменным плитам векового пола.
– А вы куда же, Алексей Иванович, в такую рань? – голос у монаха был тихий, вкрадчивый, но с какой-то удивительной внутренней силой. – В одиночку пойдёте до хутора? Путь-то неблизкий, дорога там лесная, заброшенная. Заплутать можно в два счёта, особенно с непривычки. Нечистая сила там водится, как старцы говаривали.
– Один, отец Никодим, что поделаешь, – с плохо скрываемой досадой в голосе пожал плечами полковник. – Мой проводник, что должен был меня сопровождать, вчера вечером наотрез отказался ехать. Испугался чего-то, не пойму.
– Вы… вот что, – монах на мгновение замолчал, задумчиво поглаживая свою редкую, с обильной проседью, бороду. Его взгляд был устремлён куда-то вглубь коридора, словно он советовался с тенями. – Погодите пока. Не спешите. Суета только путает мысли и сбивает с истинного пути. Ступайте в трапезную, подкрепитесь, чем Бог послал. Я сейчас схожу на заутреню, помолюсь за всех нас, за ваше дело, поговорю заодно с отцом-настоятелем. Если разрешит, благословит, то я с великой радостью составлю вам компанию. Хорошо?
– А если нет? – Дорофеев невольно бросил взгляд на циферблат своих массивных командирских часов, которые здесь, в монастыре, среди ряс, лампад и запаха ладана, казались кричаще неуместным артефактом из другого, суетного и рационального мира. – Сколько идёт эта ваша заутреня?
– Да по-разному бывает, – неопределённо ответил Никодим, и в его ясных, чуть выцветших от северного солнца глазах промелькнула лукавая, почти мальчишеская искорка. – Мы же тут часов не наблюдаем. Наше время по солнцу да по молитве течёт. Утренняя служба может и час, и два идти, как Господь на душу положит. Сегодня праздник, так что может и дольше.
– Простите, но я не могу так долго ждать, – с нажимом, чувствуя, как в нём закипает привычное нетерпение человека действия, привыкшего к чётким приказам и расписаниям, ответил Дорофеев. – У меня люди пропали. Каждый час может быть на счету.
– Ждать чего? – раздался позади них знакомый спокойный и глубокий голос, заставивший обоих вздрогнуть. Собеседники одновременно обернулись и увидели медленно подходящего к ним настоятеля Пантелеимона. Ряса и высокий клобук делали его фигуру ещё более внушительной и монументальной в сумраке коридора, освещённого лишь узким оконцем под самым потолком, откуда сочился бледный утренний свет.
Монах тут же низко, почти в пояс, поклонился ему, смиренно сложив руки на груди и опустив глаза. Полковник, как человек светский, но уважающий чужие традиции, лишь приветствовал настоятеля сдержанным, но полным уважения кивком головы.
– Я бы хотел попросить, отче, чтобы отец Никодим сопроводил меня в путешествии в тот заброшенный хутор…
– Новососновая, – тихо, почти шёпотом, чтобы не перебивать, подсказал монах, не поднимая глаз.
– Да, в Новососновую, – подтвердил Дорофеев, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и убедительно. – Но он говорит, что прежде надо подождать, пока закончится утренняя служба. А это, как я понимаю… мероприятие довольно долгое.
– Так и есть, – ровно, без тени осуждения, ответил отец Пантелеимон. Его взгляд был внимательным и, как показалось Дорофееву, немного усталым, словно он нёс на себе бремя всех забот этой обители. – Нам здесь, в святом месте, торопиться некуда. Мы Господу служим, а в общении с Ним суета и спешка – лишние и греховные помехи. Они замутнеют душу и мешают услышать Его волю.
– Да, я всё понимаю. Теоретически. Что ж. Если Никодим не может… придётся идти одному. Рискну, – в голосе полковника прозвучала сталь.
– Отчего же не может? – неожиданно мягко, но твёрдо произнёс настоятель, и его строгий взгляд потеплел. – Вы ведь ищете людей, которые, возможно, попали в беду. Помощь ближнему, спасение заблудших – это дело в высшей степени богоугодное, заповеданное нам Христом. Значит, и моя прямая задача – вам в этом помочь, чем можем. – Он повернулся к замершему в почтительном послушании монаху. – Брат Никодим, благословляю тебя проводить нашего гостя, раба Божьего Алексия, до хутора и обратно. Будь ему надёжным спутником и помощником во всём.
Монах буквально просиял. Он сложил ладони лодочкой перед собой, подошёл к настоятелю. Тот, сотворив над ним именословное перстосложение, когда пальцы складываются в буквы имени Христа, широким, полновесным крестным знамением благословил его в путь, шепча слова молитвы.
– Если нужны какие-то припасы в дорогу, возьмите в трапезной без стеснения. Скажите повару, брату Ионе, что я позволил, – добавил отец Пантелеимон.
– Благодарю вас, отче, – искренне, с нескрываемым удивлением и облегчением сказал Дорофеев. Он, привыкший к бюрократическим проволочкам и многоступенчатым согласованиям, никак не ожидал такого простого, мудрого и быстрого решения.
– Во славу Божию, – просто ответил настоятель и, развернувшись, так же бесшумно, словно тень, удалился вглубь коридора, к храму, откуда уже доносились первые стройные звуки начинающегося богослужения.
– Вот и замечательно! – Никодим не скрывал своей почти мальчишеской радости, его лицо озарилось улыбкой. Было очевидно, что ему не терпится хоть ненадолго разбавить размеренное и порой унылое течение монашеской жизни небольшим, но настоящим приключением. – Пойдёмте же, Алексей Иванович, подкрепимся! Дорога дальняя, силы понадобятся.
Они прошли в просторную трапезную с высокими сводчатыми потолками, где уже пахло свежеиспечённым хлебом, сушёными травами и чем-то ещё, непередаваемо уютным и домашним. Им предложили по большой глиняной миске дымящейся овсяной каши с сушёными лесными ягодами – брусникой и черникой – и щедрой ложкой густого, тёмного гречишного мёда. К каше подали крепкий, заваренный на травах чай и ещё тёплые, румяные пирожки с капустой. Пища была простой, но невероятно вкусной и сытной. Алексей Иванович ел с аппетитом, которого давно за собой не замечал, и не ожидал, что в монастыре так прекрасно готовят. В его представлении монахи должны были грызть чёрствые сухари и запивать их ледяной родниковой водой – послушание, умерщвление плоти и всё такое прочее. Больше того: на дорогу им с собой дали ещё припасов – завёрнутый в чистую холщовую ткань щедрый кусок сыра и целую краюху свежего, ноздреватого серого хлеба.
Когда они вышли на высокое крыльцо, окунувшись в прохладное, звенящее хрустальной тишиной утро, Дорофеев поделился с Никодимом своими наивными впечатлениями. Тот в ответ коротко и добродушно посмеялся, отчего морщинки у его глаз собрались в весёлые лучики.
– Может, так и было лет двести или триста тому назад, когда здесь, на этих суровых камнях, поселились первые отшельники-подвижники. Ну, а мы, что ж… люди современные, хоть и в рясах. Нам и пирожки в радость, и каша с мёдом. Куда ж без этого? Прости, Господи, нас грешных, – он легко и привычно перекрестился, повернувшись к золотому кресту, венчавшему главный собор. Крест уже поймал первые косые лучи восходящего солнца и ярко пылал на фоне посветлевшего, нежно-голубого неба.
Они спустились с горы и отправились в путь. Под их ногами мягко, как по ковру, захрустел влажный от обильной утренней росы песок. Впереди ждала долгая, неведомая дорога через вековой, молчаливый и таинственный сосновый бор, который уже начинал просыпаться под первыми лучами нового дня.
***
Руслан Пименов приехал в Волхов рано утром и сразу же позвонил приятелю, служившему в местном УВД. Познакомились они давно, ещё в те времена, когда первый служил в прокуратуре Санкт-Петербурга, а второй только начинал свою карьеру в правоохранительных органах. События, которые привели к общению, теперь уже никто и не помнил, но это было и неважно: Руслан умел расположить к себе людей, и потому теперь ставший майором и заместителем начальника местного отдела полиции давний знакомый приветствовал его по-дружески.
Встретились в его кабинете, пожали руки, и Пименов сразу перешёл к делу. Сказал, что у него возникла проблема с одним «клиентом». Тот внезапно перестал выходить на связь.
– А ты где теперь работаешь? – поинтересовался майор на всякий случай. Он слышал о том, как Пименов ушёл из прокуратуры из-за того, что оттуда убрали его покровителя, Андрона Гордеевича Пулькина, но ничего криминального на самого Руслана не было слышно.
– В охранной фирме, – ответил гость. – Удостоверение показать?
– Да брось, я просто так, из любопытства, – махнул рукой хозяин кабинета. – Так что за кадр тебе понадобился?
– Скрывать не буду, уголовник один по кличке Дым. В мои обязанности в фирме входят аналитика и, так сказать, предупреждение возможных осложнений.
– Профилактика правонарушений, по-нашему, – осклабился майор.
– Точно, – улыбнулся Пименов. – Этот Дым у нас, тебе скажу по секрету, тайный осведомитель. Сообщил недавно о готовящемся нападении на один из охраняемых нами объектов. Попросил о личной встрече. Я вчера позвонил ему вечером, не отвечает. Вот, решил приехать лично, а найти не могу.
– Хм… что ж. Давай посмотрим сводку происшествий, – и майор взялся за «мышку», поводил ей по коврику, покликал и бегать глазами по монитору. Вдруг остановился. – Вот! Смотри, – и прочитал об обнаружении неизвестно мужчины, при котором не оказалось документов, а только система нагревания табака.
– Фотография есть?
– Да, гляди, – и кивнул на экран.
Пименов заглянул и сразу узнал в покойнике Дыма.
– Да, это он. Хм… странно.
– Что странного, Руслан? – тут же сделал стойку майор, словно почуявший добычу охотничий пёс.
– Причина смерти известна?
– Да, три колото-ножевых ранения в грудь, два из которых смертельные.
– Чёрт, вот и поговорили… – расстроенно сказал Пименов. – Видать, кто-то узнал, что он нам информацию поставляет, вот и расправились.
– Слушай, по-хорошему, если ты что-то знаешь, то я обязан взять у тебя показания, – сказал майор.
– Ну какие показания, о чём ты, дружище? – улыбнулся Руслан. – Я же говорю: он нам позвонил, собирался что-то рассказать, и всё. Больше ничего не знаю.
Полицейский прочистил горло. С одной стороны, служебная необходимость требовала взять с Пименова письменные объяснения. С другой, не хотелось ссориться со старым приятелем, который в своё время неоднократно помогал, и тем самым показаться свином неблагодарным. Потому майор просто махнул рукой:
– Да и шут с ним. Спишем на бытовуху. Скажем, он с чьей-то женой замутил в ресторане, ее второй половине это не понравилось… Как-то так.
– Отличная идея, – улыбнулся Пименов, а потом поспешил попрощаться, – следовало как можно скорее доложить информацию Деко.
Бывшему прокурорскому работнику ситуация с Дымом показалась странной. Только приехал в Волхов, а точнее вернулся, чтобы узнать о двух телах, обнаруженных на пожарище, и неожиданно сам присоединился к ним в городском морге. Почему? Если это как-то связано, то нужно поскорее разобраться, чтобы не подставить Ерофея. Этого человека Пименов ценил, поскольку помнил доброту его отца, а также месяцы, проведённые в вынужденном безделье, когда ушёл из прокуратуры и не знал, чем заниматься. Мыкался между разными конторами, но нигде не находил себе места, – всё казалось, сущей ерундой занимается.
Лишь когда ему позвонил Ерофей и представился сыном Андрона Гордеевича, а потом и доказал родство с бывшим покровителем, Пименов снова ощутил свою нужность, и потому решил служить так же преданно, как и его отцу когда-то. Теперь же чутьё вело его в верном направлении. Кто-то убрал Дыма. Нет, не просто так пырнул, а именно избавился, потому как Дым был тёртый калач и не мог глупо подставиться.