Их закрутило. Конечно, иначе быть не могло. Они сплетались друг с другом, как сложные составляющие ДНК, как ветви деревьев, как виноградные лозы, обвивавшую летнюю беседку Юлии. Редкие, нечастые связи, бывшие в ее жизни когда-то, оказались никчемными, ненужными, пустыми.
Она радовалась тому, что не надо пытаться читать его мысли, не надо сомневаться, нужен он ей, или нет. Не надо бояться и подозревать. Можно просто жить, радоваться счастливому бытию, пить компот из персиков, смеяться, смотреть дурацкие передачи по телевизору и засыпать в обнимку. А можно и не обниматься, и не разговаривать, чтобы заполнить пустоту, все равно, он – рядом, он целиком и полностью принадлежит ей. Он – часть ее. И все это называется просто – любовь. Хорошо ведь?
Возвращались вместе. Юлия без сожаления покинула надоевший домик и с радостью вдохнула соленый воздух сурового города. И почему-то не показался он ей отвратительным или неприветливым – иногда рай выглядит совсем не так, как его себе представляют. И, тем не менее, Юля чувствовала себя Евой, вернувшейся в благодатный свой северный рай, крепко держась за руку прародителя всех, всех, всех мужчин на свете.
Они жили в его маленькой квартире. Маленькой, скромной и очень уютной. Юра как-то без уловок дорогих дизайнеров обошелся. И все у него в этой квартире было обставлено так, что каждому входящему сюда сразу становилось хорошо и тепло, как большой пальме в кадке перед окнами, наивно глядевшими на восток.
На балконе зимовали столик и кресло, и Юля с трепетом ждала весны, когда усядется в это кресло с чашкой чая и будет смотреть на улицу, тихую, зеленую, огороженную от внешнего городского мира, как остров, и вспоминать свои прежние приюты без сожаления.
С третьего Юрий должен был отбыть на долгую свою вахту, но Юля не грустила по этому поводу. Она, наполненная радостью до краев, не чувствовала себя обделенной и покинутой. Скучать тоже хорошо. И ждать хорошо, тем острее встреча после разлуки, тем полнее любовь, тем отраднее на сердце.
- Буду скучать вместе с твоей пальмой. А может, заведу щенка, - сказала она в ночь перед расставанием с ним.
- Разрешаю. Можешь еще и ребенка завести, - улыбнулся он.
- Может, и заведу. Поможешь? – улыбнулась она.
***
Юлия бродила по улицам, вдыхала свежий воздух, заходила в магазинчики и магазины, что-то покупала, что-то просто разглядывала, возвращалась домой, ставила чайник, жарила на холостяцкой Юркиной сковородке яичницу и слушала, как аппетитно она ворчит. Сковородка, мужская, суровая, чугунная, без всякого там ненужного тефлона, улыбалась Юле румяной глазуньей и просила соли.
Потом Юля отрезала ломоть от ленинградского кислого, ржаного хлеба и жадно поедала свой холостяцкий ужин, намеренно макая корочку в янтарном синявинском (Синявино – птицефабрика под Петербургом) желтке. Это было так вкусно, так соблазнительно и сытно, что Юля могла даже чертыхнуться в досаде: столько лет жизни выброшено на свалку – вечно питаться правильно, упуская главное удовольствие (после любви к мужчине), наслаждение едой. Да кому сдалась ее хорошая фигура? Она и так будет восхитительной. Всегда. Юрка так обычно говорит.
Сон после сытного ужина был крепким и густым, сливки. Отдохнув после «сладко-сливочного» сна, Юля просыпалась, долго стояла под душем, вдыхая запах кокосового геля, и согревшись, даже не хотела выходить из ванной. Полив Юркину пальму, она одевалась и долго гуляла, любуясь красотой милого сердцу города. В какой-то момент ей вдруг отчаянно захотелось устроиться на работу. Не на ту, которой она зарабатывала на жизнь, а обычную, с девяти до шести. С выходными и отпусками. Обедами и возможными переработками. С премиями и квартальными. Желательно, по специальности. Для чего, собственно, Юлия столько лет училась, питаясь слипшимися макаронами с подливой на талоны?
Она перебрала имеющиеся в городе вакансии. Понравилась одна. Светлый офис. Государственное предприятие. Полный пакет. Юля улыбнулась – надо же, полный пакет, с ее сбережениями. Она может спокойно жить много лет и даже не задумываться о полном социальном пакете. Правда, у Юры возникнут вопросы, а Юля не желает, чтобы эти вопросы возникали. Она даже не смогла признаться, что домик на берегу моря принадлежит ей. Зачем тревожить близких? Близких надо беречь.
В коридоре Юля столкнулась с… Ольгой Санной. Та елозила по глянцевому полу новомодной шваброй и чертыхалась сквозь зубы.
- Развели тут, понимаешь, культуру. Не могут нормальную тряпку дать, нахрена мне эта фиговина, возит грязь туда-сюда…
- Ольга Санна, здравствуй?
Ольга скользнула по Юле взглядом. Брови ее картинно поднялись, а на лице появилось растерянное выражение.
- Джуля? Да как ты? Да ты же…
- А вы… почему? Вам не хватило денег?
Ольга Санна легким движением ноги, обутой в яркий, желтый, дырчатый тапок зафутболила такое же яркое, желтое, квадратное ведро в подсобку.
- Пошли вниз, надо поговорить.
И вот они на улице. На Ольге Санне добротный, широкий пуховик. Она закурила, видимо раздумывала, с чего начинать разговор. Юлия напряженно ждала, пока женщина соберется с мыслями.
- Тебя искали.
- Кто? – Юлия побледнела. Началось.
- Мать, - Ольга Санна выкинула в урну окурок, - ну, сказала, что мать. Тощая, как спичка. Вся больная. Зубов нет. Как нашла, одному богу известно. Сказала, что по справочной. Спрашивала, где ты. Плохо ей, Джуля. Помирает. Квартиру за долги отбирают. Я ей говорю, что такого быть не может, что у помирающих квартиры не отбирают. А они говорит, что может. Я спорить не стала, дело ваше. Но как же так, Джуля? Мать же! Какая-никакая, а мать родная. Что же ты ее, как собаку, бросила, Джуля?
Юля помедлила… Попятилась назад. Вот они, видения!
- Я ей послала достаточно. Там на три такие квартиры хватит…
- Видимо, не получила перевод она-то. Или не хватило. Ты бы съездила домой, Джуля. Не по-людски как-то. И так грешила, грешила с гаданьем этим. Я уж вся извелась, в церковь пошла, исповедовалась и...
Ольга Санна надула губы и выдохнула:
- И все до копеечки отдала!
- Ну там же вам на три жизни бы хватило! - Юля чуть не задохнулась от возмущения.
Хотя... Смысл возмущаться? Ольга Санна имела полное право распоряжаться деньгами, как считает нужным.
Юля неверующей не была - понимала, что «там» что-то есть. Но особо не заморачивалась, старалась держаться от церкви особняком, мол, у нее свои дела, а у нее, у Юли - свои. А уж Ольга Санна - тем более. Уж кого, кого, а она точно излишней богобоязненностью не отличалась. И тут такое заявление. Совсем у тетки с головой... не того. А как на это дочка любимая посмотрела? Юля искренне пожелала любимой Ольгиной «донечке» полнейшего неведения о финансовых делах мамы. Юля насмотрелась за свою жизнь: из-за денег самые близкие и любимые люди порой готовы порвать любого на мелкие клочки.
Мысли о матери не покидали Юлю все последующие дни. Надо было ехать, ни смотря на обиды, испорченное детство и множество, как это модно сейчас у психологов говорить, комплексов, полученных в ранней юности.
Юлия заказала билет на поезд. Можно было с комфортом долететь на такси, но не хотелось. Юля сто лет не путешествовала в поезде. Стук колес успокаивает, и была слабая надежда, что видения о засаленном выключателе не войдут в Юлину воспаленную голову.
Городок встретил ее сонными объятиями. Так себе отношение к гостье, честно говоря. Можно было подумать, что она уехала только вчера. Те же кривенькие улочки. Те же высаженные вдоль «главного проспекта» длиной аж в километр, липы. Та же запущенность в городских двориках и «дорого - красиво» на площади у здания гостиницы и местного дома культуры.
Те же совершенно невзрачные, средние, со смазанными лицами люди. Та же скука, та же безнадега. Однако запах другой и снег, безусловно, белее и пушистее. И вообще что-то такое милое сердцу и одновременно опасное, пугающее, настороженное таилось в окнах домов.
«Как в «Дерри» Кинга» - промелькнула мысль в Юлькином прозорливом мозгу.
Но она постаралась ее отогнать.
Потому что, зашла во двор родного дома.
Анна Лебедева