— Ты недостойна носить фамилию нашего рода!
Слова Алевтины Захаровны, острые, как осколки льда, повисли в звенящей тишине гостиной. Фарфоровая чашка в моей руке дрогнула, и по белоснежной скатерти расползлось крошечное чайное пятнышко. Я инстинктивно потянулась салфеткой, чтобы промокнуть его, но тяжелый взгляд свекра, Романа Станиславовича, пригвоздил меня к стулу.
Он сидел во главе огромного дубового стола, прямой, как на парадном портрете, и молчаливо поддерживал жену. Мой муж, Леонид, сидел рядом со мной. Я метнула в его сторону отчаянный взгляд, моля о помощи, о заступничестве. Но Лёня старательно изучал узор на своей тарелке с пирогом, который я пекла три часа, пытаясь угодить его родителям. Он не поднял глаз. И в этот момент я поняла, что пятно на скатерти — это ерунда. Настоящее, уродливое пятно только что легло на всю мою жизнь.
— Мама, ну что ты такое говоришь, — пробормотал наконец Леонид, не отрывая взгляда от пирога. Его голос был вялым, безвольным. Это была не защита, а так, для приличия.
— Я говорю правду! — отчеканила свекровь, ее тонкие, поджатые губы едва шевелились. — Наш род Соколовских — это династия. Династия архитекторов, строителей, созидателей! Твой прадед, Роман Станиславович, строил мосты. Твой дед восстанавливал город после войны. Твой отец — один из самых уважаемых архитекторов в области. Ты, Леонид, продолжаешь их дело. А она? — Алевтина Захаровна махнула рукой в мою сторону, будто я была не человеком, а каким-то недоразумением. — Чем она занимается? Тряпочки перешивает!
«Тряпочки» — это была моя работа. Я была дизайнером-реставратором. Я возвращала к жизни старинные ткани, гобелены, вышивки. Работала в небольшой мастерской при краеведческом музее. Получала копейки, но обожала свое дело. Когда мы с Лёней только поженились, он с восторгом рассказывал друзьям о моем «уникальном таланте». А потом... потом вмешалась его семья.
— Это позор, — продолжал уже свекор, его голос был тихим, но от этого еще более весомым. — Жена Леонида Соколовского, наследника династии, ковыряется в пыльном старье за три копейки. Что скажут люди? Что мы не можем обеспечить собственную невестку?
— Но мне нравится моя работа, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки.
— Нравится? — усмехнулась Алевтина Захаровна. — Дорогая моя, в нашем кругу женщина должна быть украшением мужа, хозяйкой дома, матерью его детей. А не швеей-мотористкой. Мы с Романом Станиславовичем это терпели, пока вы жили отдельно. Но теперь, когда Леонид получил повышение и мы ждем от вас наследников, этому должен прийти конец. Ты увольняешься. С завтрашнего дня.
Я снова посмотрела на мужа. Он наконец поднял голову. В его глазах была смесь стыда и… согласия. Он кивнул. Не мне. Своим родителям.
— Кира, они правы, — сказал он тихо. — Пора остепениться. Я теперь могу нас полностью обеспечивать. Будешь дома сидеть, ходить по салонам, с подругами встречаться. Рожать надо. Все женщины этого хотят.
Мир качнулся. Они всё решили за меня. Мою жизнь, мою работу, моё будущее. И мой собственный муж, человек, которому я доверяла, предал меня, даже не попытавшись понять.
Я молча встала из-за стола.
— Куда ты? — спросила свекровь с нотками приказа в голосе.
— У меня разболелась голова, — соврала я. — Пойду прилягу.
В нашей спальне, которую мы занимали в их огромном доме после «повышения» Лёни, я рухнула на кровать и зарылась лицом в подушку, чтобы никто не слышал моих беззвучных рыданий. Это был не просто дом. Это была золотая клетка. И дверцу только что захлопнули.
На следующий день я не пошла на работу. Позвонила, сказала, что заболела. Весь день ходила по дому как тень. Алевтина Захаровна с утра вручила мне список дел: проконтролировать уборщицу, составить меню на неделю, съездить на рынок за свежей форелью. Я механически выполняла все, чувствуя себя прислугой. Вечером вернулся Лёня. Он попытался меня обнять, но я отстранилась.
— Кирюш, ну не дуйся, — начал он примирительно. — Мама просто хочет как лучше. Она женщина старой закалки. Для нее престиж семьи — это всё.
— А я? Мои желания? Моя жизнь? Это ничто?
— Ну почему ничто? Ты будешь моей женой. Женой Соколовского. Разве этого мало? — он искренне не понимал. В его мире, выстроенном родителями, всё было логично и правильно. — Пойми, моя карьера сейчас пошла в гору. Скоро будет большой городской тендер на реставрацию Офицерского собрания. Отец говорит, это наш шанс выйти на новый уровень. И мне нужна надежная опора в тылу. Мне нужно, чтобы моя жена соответствовала моему статусу.
Я смотрела на него и видела чужого человека. Красивого, успешного, но абсолютно чужого.
Я не уволилась. Продолжала ходить на работу тайком. Говорила, что еду по магазинам или к подруге. Это было унизительно, но моя маленькая, пыльная мастерская в подвале музея стала для меня единственным местом, где я могла дышать. Где я была не «женой Соколовского», а Кирой.
Моя единственная подруга, Инга, с которой мы вместе учились, слушала меня, нахмурив брови.
— Они тебя просто ломают, — сказала она, помешивая кофе в маленьком кафе, где мы встретились. — А Лёнька твой — маменькин сынок. Прости за прямоту. Что делать-то будешь?
— Не знаю, — честно призналась я. — Я его люблю. Наверное. Но так жить не могу.
— Уходи от них.
— Куда? На мою зарплату я и комнату не сниму. А к родителям в деревню возвращаться... это признать поражение.
Инга задумалась. Потом ее глаза блеснули.
— Слушай, а ты ведь не просто «тряпочки» штопаешь. Ты же художник. Я видела твои работы. Почему бы тебе не попробовать работать на себя? Создай страницу в интернете, выложи фотографии своих реставраций. Для начала. Просто чтобы посмотреть, будет ли спрос.
Эта мысль показалась мне безумной. Кому нужны мои услуги в интернете? Но вечером, когда Соколовские уехали в театр, оставив меня дома «следить за хозяйством», я села за старенький ноутбук. Создала простенькую страничку под вымышленным именем «Реставратор Кира». Выложила несколько фотографий «до» и «после»: истлевший бархат на старинном кресле, превратившийся в сияющий, с глубоким цветом; пожелтевшая от времени вышивка, снова заигравшая красками. Я ничего не ждала. Это был просто жест отчаяния.
Первый заказ пришел через неделю. Какая-то женщина попросила починить кружевную скатерть своей прабабушки. Я взяла сущие копейки, но работала над ней с таким упоением, с такой отдачей! Потом был еще один заказ, и еще. Я работала по ночам, в своей мастерской, когда все уходили. Спала по четыре часа. Но я чувствовала, что живу.
А дома ад продолжался. Алевтина Захаровна находила всё новые и новые поводы для придирок. То суп недостаточно горячий, то цветы в вазе увяли. Она постоянно подчеркивала мою финансовую зависимость.
— Леонид купил тебе новое платье, — говорила она за ужином. — Надеюсь, ты его поблагодарила? Дорогое, из последней коллекции. Сама бы ты на такое в жизни не заработала.
Лёня молчал и отводил глаза. Он всё больше отдалялся, погружаясь в свой проект по Офицерскому собранию. Они были уверены в победе. Вся архитектурная элита города знала, что тендер — простая формальность. Соколовские его получат.
Однажды на мою анонимную почту пришло письмо. Оно было от помощника известного в стране коллекционера и мецената, Всеволода Григорьевича Елизарова. Он писал, что случайно наткнулся на мою страницу и был поражен качеством работ. И у него есть для меня предложение. Когда я прочитала, о чем идет речь, у меня перехватило дыхание. Елизаров был главным спонсором реставрации того самого Офицерского собрания. И он искал не архитектора для перестройки здания, а именно художника-реставратора для восстановления уникальных внутренних интерьеров — настенных гобеленов, обивки мебели, портьер, которые считались почти утраченными. Он предлагал мне возглавить эту работу. Контракт был на сумму, которую я не могла себе даже представить.
Я встретилась с его помощником. Показала свои работы вживую. Через два дня мне позвонил сам Елизаров. Мы проговорили почти час. Он был в восторге от моего подхода — не «сделать красиво», а «сохранить дух времени».
— Деточка, у вас золотые руки и, что важнее, правильная голова, — сказал он мне на прощание. — Контракт ваш. Мы объявим об этом на официальной презентации проекта через месяц.
Месяц я жила как во сне. Подписала договор под своей настоящей фамилией, но попросила пока не афишировать ее. Дома я играла роль покорной невестки. Слушала хвастовство Романа Станиславовича о том, как они «вдохнут новую жизнь» в старые стены, как заменят «эти пыльные тряпки» на современные материалы. Я молчала и улыбалась.
День презентации настал. Большой зал городской администрации был полон. Журналисты, чиновники, вся элита. Соколовские сидели в первом ряду — сияющие, уверенные в своем триумфе. Алевтина Захаровна была в норковом палантине, несмотря на теплую погоду. Я сидела в дальнем углу зала, как бедная родственница, которую взяли из милости. Лёня даже не посмотрел в мою сторону.
На сцену вышел глава города. Он долго говорил о важности сохранения исторического наследия. Затем слово взял меценат, Всеволод Григорьевич Елизаров.
— Друзья, — сказал он, — реставрация такого объекта — дело комплексное. И мы решили разделить его на две части. Первая, и самая сложная, — это восстановление уникального внутреннего убранства. Гобелены девятнадцатого века, шелковые панели, мебель... Мы долго искали специалиста, способного справиться с этой ювелирной работой. И мы его нашли. Этот человек — настоящий самородок, чье имя, я уверен, скоро узнает вся страна.
Соколовские в первом ряду одобрительно закивали, думая, что это прелюдия к их триумфу.
— Итак, — продолжил Елизаров, — руководить проектом реставрации интерьеров Офицерского собрания будет... Кира Денисовна Соколовская!
В зале на секунду повисла тишина. Затем раздались аплодисменты. Я видела, как застыли лица в первом ряду. Алевтина Захаровна медленно повернула голову и уставилась на меня. В ее глазах был ужас. Роман Станиславович побелел. А Лёня... Лёня смотрел на меня так, будто видел призрака.
— Кира Денисовна, прошу вас на сцену, — улыбнулся Елизаров.
Я встала и медленно пошла по проходу. На мне было простое, но элегантное платье, которое я сшила сама. Я чувствовала на себе сотни взглядов, но видела только три пары глаз — полных шока и растерянности.
Я поднялась на сцену, пожала руку меценату, сказала несколько слов о предстоящей работе. Голос не дрожал. Я была абсолютно спокойна.
А потом Елизаров перешел ко второй части.
— Что касается общего архитектурного проекта и строительных работ, — сказал он, — то комиссия рассмотрела несколько предложений. И, к сожалению, проект компании «Соколовский и сыновья» был отклонен. Мы посчитали его слишком... агрессивным по отношению к исторической ткани здания. Контракт получает молодая архитектурная фирма «Наследие».
Это был нокаут. Я видела, как обмяк на стуле Роман Станиславович. Алевтина Захаровна прижала руку к сердцу.
После официальной части ко мне подходили люди, пожимали руку, поздравляли. Я отвечала, улыбалась, но ждала. И они подошли.
— Что... что всё это значит? — прошипел Леонид, схватив меня за локоть, когда мы оказались в пустом коридоре.
— Это значит, что я получила работу, — спокойно ответила я.
— Ты... ты всё это время нас обманывала? — вмешалась Алевтина Захаровна, ее лицо исказилось от злобы. — Ты делала это нам назло?
— Нет. Я делала это для себя.
— Ты опозорила нас! — выкрикнул Роман Станиславович. — Ты отняла у нас дело всей жизни!
— Я ничего у вас не отнимала, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Вы проиграли, потому что цените только бетон и стекло, а не историю. А я выиграла, потому что люблю то, чем занимаюсь. Те самые «тряпочки», которые вы так презирали.
— Мы вернемся домой и поговорим, — процедил Леонид.
— Нет, — твердо сказала я. — Я домой не вернусь. По крайней мере, в ваш дом.
Я повернулась, чтобы уйти. Он снова схватил меня за руку.
— Кира, подожди! Мы же семья! Это... это наше общее достижение! Ты и я... мы можем...
Я посмотрела на его руку, державшую меня, потом ему в глаза.
— Знаешь, Лёня, твоя мама как-то сказала, что я недостойна носить фамилию вашего рода. И я долго об этом думала. И поняла, что она была права. Только не я ее недостойна. А она — меня. Я подаю на развод. И возвращаю себе свою фамилию. А вы... вы можете и дальше строить свои бетонные коробки. Если, конечно, вам теперь кто-нибудь даст на это контракт.
Я выдернула руку и пошла прочь по длинному коридору, под высоким сводчатым потолком. И впервые за долгие месяцы я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Я шла навстречу своей новой жизни.