Ключи тяжело звякнули в моих руках, когда я отперла входную дверь. Дом встретил меня тишиной — такой плотной, что казалось, воздух загустел. После поминок здесь словно поселилась пустота, которая раньше заполнялась Витиным голосом, его шагами по коридору, скрипом его любимого кресла.
Я скинула черные туфли у порога и прошла на кухню босиком. Холодный линолeум неприятно обжигал ступни, но мне было все равно. На столе еще стояли немытые стаканы — гости разошлись час назад, а я так и не собралась убираться. Руки дрожали, когда я включила чайник. Простое движение, а казалось таким трудным.
Витя всегда говорил, что наш дом похож на корабль — длинный, с узкими коридорами и комнатами, выходящими одна из другой. Теперь этот корабль дрейфовал в тишине без капитана. Я села за стол и обхватила руками горячую кружку. Чай обжигал губы, но хоть что-то чувствовалось.
В гостиной все еще пахло хризантемами и воском от свечей. Я знала, что завтра придется выбросить цветы, снять портрет с черной лентой, начать жить дальше. Но как жить в доме, где каждая вещь кричала о том, что его больше нет? Витина кружка на полке, его тапочки у кровати, недочитанная книга на тумбочке с заложенной закладкой.
Телефон зазвонил резко, нарушив мои мысли. Раиса Николаевна.
— Танечка, как дела? Не грусти сильно, — голос свекрови звучал участливо, но в нем слышалась какая-то поспешность. — Слушай, а можно мне пару дней у вас побыть? В своей квартире так одиноко, а тут хоть воспоминания общие.
Я молча кивнула в трубку, хотя она меня не видела. Конечно, можно. Раиса Николаевна — мать Вити, моя свекровь уже двадцать три года. После смерти мужа мы обе осиротели по-своему.
— Приезжай, — тихо сказала я. — Места хватит.
Когда положила трубку, почему-то стало еще тяжелее. Дом наполнится голосами, но это не вернет Витю. Ничего его не вернет.
Чай с подтекстом
Раиса Николаевна приехала уже на следующий день с двумя большими сумками и коробкой каких-то бумаг. Я помогла ей донести вещи, устроила в Андрюшкиной комнате — сын давно живет в Питере, комната пустует.
— Ну вот, теперь не так одиноко будет, — сказала она, оглядывая кухню. — Я суп сварю, борщик. Ты совсем похудела, Танечка.
Мы сидели за столом, пили чай с печеньем, которое свекровь привезла с собой. Раиса Николаевна рассказывала о похоронах, о том, кто что говорил, кто как выглядел. Я слушала вполуха — голова была ватная от усталости и таблеток.
— Знаешь, Таня, — вдруг сказала она, помешивая сахар в стакане, — я тут подумала. Витя умер, царство ему небесное, но жизнь-то продолжается. И нам с тобой надо как-то устраиваться.
Я подняла глаза. В голосе свекрови появилась какая-то деловитость, которая настораживала.
— Я ведь тоже часть этой семьи, — продолжила Раиса Николаевна. — Двадцать три года мы с тобой знакомы. Я с Андрюшкой сидела, когда ты работала, супы варила, дом в порядке держала. Ты бы без меня многого не успела, правда ведь?
— Конечно, — кивнула я. Это была правда. Свекровь много помогала, особенно когда Андрей был маленький.
— Вот и я говорю, — оживилась она. — А сейчас что получается? Ты одна в таком большом доме, а я на съемной квартире, деньги плачу. Нехорошо как-то. Мы же семья.
Она замолчала, ожидая моей реакции. Я чувствовала, что разговор идет к чему-то важному, но мысли путались. Горе застилало все, как туман.
— Я думаю, было бы справедливо, если бы ты оформила на меня часть дома, — произнесла Раиса Николаевна тихо, но отчетливо. — Не весь, конечно. Половину. Или треть. Я ведь не чужая.
Слова повисли в воздухе. Я смотрела на свекровь и не понимала, правильно ли расслышала. Дом? Оформить на нее?
— Это ведь ради семьи, не ради выгоды, — добавила она быстро. — Просто чтобы нам обеим спокойнее было. Мне есть где жить, тебе помощь по хозяйству. Витя бы понял.
Я отставила недопитый чай. Во рту стало горько.
Неудобный разговор
— Мам, ну что ты хочешь от меня? — голос Андрея в телефонной трубке звучал усталым и раздраженным. — У меня тут дедлайны горят, проект сдавать, а ты со своими семейными разборками.
Я сидела в спальне, закрыв дверь, чтобы Раиса Николаевна не слышала. День после ее предложения прошел в каком-то оцепенении. Я не могла ни согласиться, ни отказать — все казалось неправильным.
— Андрюш, я не разбираюсь, — призналась я. — Бабушка говорит, что имеет право на часть дома. Может, она и правда права?
— Мама, какое право? — Андрей вздохнул. — Дом на тебя оформлен, папа еще при жизни все сделал. Какие могут быть права?
— Но она столько лет помогала, с тобой сидела...
— И что? — перебил сын. — Мы тоже ей помогали. Ты продукты возила, лекарства покупала, когда она болела. Папа ей квартиру в порядок приводил каждый год. Мы что, теперь тоже кусок от ее квартиры требовать будем?
В его словах была логика, но сердце сжималось от чувства вины. Раиса Николаевна действительно много делала для нашей семьи.
— Слушай, мам, — голос Андрея стал мягче. — Я понимаю, тебе тяжело сейчас, но не принимай никаких решений. Особенно пока горюешь. Если бабушке нужна помощь, мы поможем деньгами, но дом — это твой дом. Папа хотел, чтобы он остался тебе.
— А если она обидится? — спросила я тихо.
— А если ты останешься без крыши над головой? — резко ответил Андрей. — Мам, я тебя прошу, ничего не подписывай. Вообще ничего. Я приеду на выходных, разберемся.
Когда я положила трубку, стало немного легче. Хотя бы кто-то считал, что я не обязана отдавать дом. Но почему тогда на душе все равно скребли кошки?
За дверью послышались шаги Раисы Николаевны.
— Танечка, ужинать будем? Я картошечку пожарила, с луком, как Витя любил.
Голос ласковый, заботливый. И в этом была вся сложность — она не злодейка, она просто хочет себе кусочек спокойствия. За мой счет.
Письмо из прошлого
Убираться в Витиных вещах я все откладывала, но через неделю решилась зайти в его кабинет. Раиса Николаевна ушла в магазин, и в доме стояла тишина. Я медленно открыла дверь в комнату, которая больше всего пахла мужем — табаком, одеколоном и чем-то еще, неуловимым, но родным.
На столе лежали его очки, недописанные записи, ручка без колпачка. Я села в его кресло и открыла нижний ящик письменного стола. Там хранились документы, старые фотографии, записные книжки. Руки дрожали, когда я перебирала бумаги.
И вдруг — конверт с моим именем. Витин почерк, знакомый и четкий. На конверте было написано: "Танечке. Открыть, если со мной что-то случится".
Сердце бешено заколотилось. Я долго не решалась вскрыть конверт, просто держала его в руках и смотрела на знакомые буквы. Потом все-таки разорвала край.
"Моя дорогая Танюша," — начиналось письмо. — "Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет рядом. Прости, что не сказал при жизни то, что должен был сказать каждый день.
Ты была лучшей женой, какую только можно представить. Ты тянула на себе дом, работу, сына, меня, когда я болел. И еще мою мать со всеми ее причудами. Я знаю, что она часто была несправедлива к тебе, требовала слишком многого. Я должен был защищать тебя, но не всегда находил в себе силы противостоять ей. Прости меня за это.
Дом наш — твой. Каждый кирпич в нем положен твоим трудом и твоей любовью. Никто не имеет права претендовать на то, что создано твоими руками. Мама останется мамой, но дом — это твое место в этом мире. Не дай никому отнять его у тебя, даже из жалости.
Люблю тебя всем сердцем. Твой Витя."
Я читала письмо несколько раз, и с каждым разом на душе становилось теплее. Витя все понимал. Все видел. И он хотел, чтобы я осталась в нашем доме. Одна, если потребуется, но в своем доме.
Слезы капали на бумагу, размывая чернила. Но это были уже другие слезы — не горькие, а светлые. Муж дал мне разрешение защищать себя.
Долговое уведомление
Утром я пошла проверить почтовый ящик и обнаружила там официальное письмо. Конверт был плотный, с печатью какой-то финансовой организации. Я вскрыла его прямо у подъезда.
"Уведомление о просрочке платежа по договору займа №..." — глаза бежали по строчкам, не сразу понимая смысл. Сумма долга, проценты, штрафы. И в самом низу — адрес должника: мой адрес, наш дом.
— Что за черт, — пробормотала я и перечитала письмо сначала.
Заемщик — Бычкова Раиса Николаевна. Адрес регистрации — другой, а адрес фактического проживания — мой. В случае неуплаты долга к взысканию может быть привлечено имущество, находящееся по адресу фактического проживания должника.
Руки задрожали. Раиса Николаевна взяла кредит и указала наш дом как место жительства! Значит, если она не будет платить, приставы могут наложить арест на мое имущество?
Я ворвалась в дом, размахивая письмом.
— Раиса Николаевна! — позвала я громче обычного.
— Что случилось? — она выглянула из кухни с полотенцем в руках.
— Это что такое? — я протянула ей письмо.
Свекровь взяла бумагу, надела очки, прочитала. Лицо ее стало виноватым.
— Ой, Танечка, я забыла тебе сказать, — произнесла она растерянно. — Я немного денег заняла в этой, как ее... микрофинансовой организации. Пятьдесят тысяч всего. На лекарства, на продукты.
— Но почему мой адрес?! — голос мой сорвался на крик.
— Ну, я же здесь живу теперь, — пожала плечами Раиса Николаевна. — А в своей квартире только прописана. Они сказали, адрес проживания указывать надо.
— Вы понимаете, что теперь мой дом может пойти под арест?!
— Да что ты, Танечка, какой арест, — замахала руками свекровь. — Я же верну деньги. Просто немножко задержка вышла.
— Немножко? — я снова посмотрела в письмо. — Тут написано, что вы три месяца не платите!
— Времена тяжелые, пенсия маленькая, — оправдывалась Раиса Николаевна. — Но я же не специально. Да и потом, если ты меня пропишешь официально, то никаких проблем не будет. Я же часть дома получу, а значит, и отвечать буду только за свою часть.
Я смотрела на нее и не могла поверить в услышанное. Сначала попросилась пожить, потом потребовала долю в доме, а теперь выясняется, что еще и подставила меня под долги!
— Раиса Николаевна, — сказала я медленно, — мне нужно подумать.
И пошла к себе в комнату, чтобы не наговорить лишнего.
Разговор за столом
Вечером я долго готовилась к разговору. Варила борщ, жарила котлеты, накрывала на стол — все как обычно, но руки дрожали. Раиса Николаевна помогала, суетилась, что-то рассказывала про соседок, но я слушала вполуха.
Когда мы сели ужинать, я собралась с духом.
— Раиса Николаевна, нам нужно поговорить, — начала я, намазывая хлеб маслом.
— О чем, Танечка? — она подняла глаза от тарелки.
— О доме. О ваших долгах. О том, как нам дальше жить.
Свекровь отложила ложку и приготовилась слушать. В ее взгляде я увидела настороженность.
— Я не могу оформить на вас часть дома, — сказала я прямо. — Не могу и не буду.
— Но почему, Танечка? — голос Раисы Николаевны дрогнул. — Я же не чужая. Я столько для этой семьи сделала...
— Вы многое делали, это правда. И я благодарна за это. Но дом строился в кредит, который выплачивала я. Я работала на двух работах, чтобы платить взносы. Витя болел последние три года, практически не работал. Кредит я гасила одна.
— Но я же помогала! Готовила, убирала, с Андреем сидела!
— За это я вам тоже платила, — напомнила я. — Каждый месяц. Мы договаривались, помните?
Раиса Николаевна замолчала. Это была правда — я действительно доплачивала ей за помощь по хозяйству.
— Кроме того, — продолжила я, — вы указали мой адрес в договоре займа, не спросив меня. Теперь из-за ваших долгов могут арестовать мое имущество. Это неправильно.
— Я же не специально, — пробормотала свекровь.
— Неважно, специально или нет. Результат один — я в опасности.
Мы молчали. Слышались только звуки с улицы — лай собаки, шум проезжающей машины.
— Это был мой дом, — сказала я тихо, но твердо. — И память о Вите — тоже моя. Вы не хозяйка здесь. Вы гостья. И если вам нужно жилье — я помогу найти и снять квартиру. Но дом останется моим.
Раиса Николаевна встала из-за стола, ни слова не говоря, и ушла к себе в комнату.
Пустота и свобода
Утром я услышала, как Раиса Николаевна разговаривает по телефону, вызывает такси. Потом начала собирать вещи — медленно, со вздохами, но собирать. Я помогла ей донести сумки до машины, но мы почти не разговаривали.
— Спасибо за гостеприимство, — сухо сказала свекровь, садясь в такси. — Андрею передавай привет.
— Раиса Николаевна, — окликнула я ее. — Если что-то понадобится — звоните. Мы же не враги.
Она кивнула, но глаза отвела. Такси уехало, оставив меня одну во дворе.
Дом снова стал пустым, но это была другая пустота — не горькая, как после смерти Вити, а... освобождающая. Словно я сбросила с плеч тяжелый рюкзак, который несла долго и привычно, но который на самом деле мне не принадлежал.
Я прошлась по комнатам. В Андрюшкиной спальне свекровь забыла платочек на тумбочке. Я аккуратно сложила его — отдам при случае. На кухне пахло ее духами, а в холодильнике остались пирожки, которые она лепила вчера.
Странно — дом опустел, но я не чувствовала одиночества. Наоборот, впервые за много лет здесь стало тихо. По-настоящему тихо. И в этой тишине я могла услышать себя.
Вечером я достала Витино письмо и перечитала еще раз. "Не дай никому отнять дом у тебя, даже из жалости". Я не отдала. Впервые в жизни поставила свои интересы выше чужих ожиданий.
И знаете что? Небо от этого не рухнуло.
Огурцы и прощение
Прошло две недели. Я привыкла к тишине, начала понемногу разбирать Витины вещи, даже покрасила забор — давно собиралась, но все руки не доходили. Жизнь медленно, но возвращалась в привычное русло.
Вечером зазвонил телефон. Раиса Николаевна.
— Танечка, — голос был не такой уверенный, как раньше, даже немного дрожал. — Как дела?
— Нормально, — ответила я осторожно.
— Слушай, а у тебя огурчики уродились в этом году? А то у меня на балконе совсем плохо растут.
— Уродились. Много даже.
— А можно... можно, я приеду, наберу немножко? Солить буду на зиму.
Я помолчала. В ее голосе слышалась не только просьба об огурцах. Слышалось что-то вроде извинения, попытка восстановить связь.
— Конечно, приезжайте, — сказала я. — Я пакет соберу.
— Спасибо, Танечка. Завтра подъеду.
Когда она приехала на следующий день, мы не говорили о доме, о долгах, о той ссоре. Ходили по огороду, она хвалила мои помидоры, я угощала ее компотом из вишни. Все было как раньше, но не совсем. Теперь между нами были границы — невидимые, но четкие.
— Андрей звонил? — спросила Раиса Николаевна, укладывая огурцы в пакет.
— Вчера звонил. Дела у него хорошо.
— Передай, что бабушка любит.
— Передам.
Она собралась уезжать, но задержалась у калитки.
— Таня, — сказала она тихо, — я не со зла все это затеяла. Просто... просто боюсь старости. Боюсь, что некому будет стакан воды подать.
— Я понимаю, — ответила я искренне. — Но мой дом — не гарантия от одиночества. Люди должны быть рядом по любви, а не по документам.
Она кивнула и пошла к машине такси. У калитки обернулась:
— Если что — звони. Мы же семья все-таки.
— Да, — согласилась я. — Семья.
И в первый раз за много лет это слово не прозвучало как обязательство. Оно прозвучало как выбор.