Глава 54
Ходить по острову Анзер оказалось куда труднее, чем полковник Дорофеев себе представлял. Одно дело преодолевать пространства Большого Соловецкого острова, где дороги и улицы за века хорошо утоптаны миллионами ног туристов и паломников, а также спрессована шинами немногочисленного транспорта. И совсем другое – топать по зыбкому песчаному грунту Анзера, в котором ноги вязнут по щиколотку, постоянно теряя точку опоры. Каждый шаг требовал дополнительных, выматывающих усилий, словно идешь по глубокому, рыхлому снегу. Воздух, пропитанный густыми запахами хвои, влажного мха и соленого Белого моря приятно бодрил, но не облегчал пути.
Так что, хоть и невелик остров Анзер – всего-то около 47 квадратных километров – пока Алексей Иванович обошёл все его ключевые места, обозначенные на туристической карте, он взмок так, словно пробежал марш-бросок в три километра с полной выкладкой, как в далекой юности. Однажды их, совсем ещё зелёных курсантов милицейской школы, отправили на полевые сборы, которые правильнее было бы назвать горными. База, куда их доставил огромный, гудящий военно-транспортный самолёт, располагалась в живописных, но, как оказалось, коварных для непосвященных предгорьях Урала.
На следующее утро, когда роту сонных и недовольных курсантов выстроили на плацу, заставив ещё в казарме полностью облачиться в тяжелую амуницию, – тяжёлый бронежилет, автомат, шлем, сухпаёк и подсумки с боезапасом, не считая гранат и прочего, – к ним вышел инструктор. Это был крепкого телосложения поджарый мужчина лет сорока, с обветренным лицом и цепким, насмешливым взглядом. Он молча указал рукой на видневшуюся в утренней дымке вершину, километрах в трёх от базы, и коротко бросил:
– Задача – подняться и вернуться в расположение. Время пошло.
Алексей Дорофеев, тогда ещё просто Лёха, полный юношеского максимализма, усмехнулся вслух:
– И в чём проблема? Ха, лёгкая прогулка на какой-то холмик.
Инструктор даже не удостоил его ответом, только смерил скептическим взглядом, в котором читалось: «Посмотрим, что ты потом скажешь, Аника-воин». Если бы тогда кто-нибудь шепнул будущему полковнику, что его ожидает, он бы и звука не произнёс. Но в том и беда, что его однокурсники, преимущественно сельские парни, горы видели только в кино да на картинках и не имели ни малейшего представления о грядущем испытании. Оно же оказалось сущим кошмаром.
«Лёгкая прогулка на холмик» обернулась жестокой проверкой на прочность. Прежде всего, «холмик», по мере приближения, вырастал в настоящую гору, становясь всё выше и неприступнее. На Урале, конечно, нет таких гигантов с вечными снежными шапками, как пики горного хребта Копетдаг под Ашхабадом или величественные вершины Кавказа и Алтая. Но и то место, куда предстояло взобраться курсантам, оказалось высотой около полутора километров над уровнем моря. Когда они, измотанные, наконец добрались до вершины, по команде «привал пять минут» все рухнули на каменистую землю, как подкошенные. Тяжело дыша, они хватали ртом разреженный горный воздух, словно выброшенные на берег рыбины. Пот лился ручьём, пропитав насквозь плотную ткань формы, а ведь ещё предстоял не менее трудный спуск и возвращение в расположение…
С тех пор курсант Дорофеев насчёт гор никогда не шутил и относился к ним с глубочайшим уважением. Вспомнил же он тот случай теперь, на Анзере, потому что и здесь была своя вершина – гора Голгофа, названная так в честь знаменитой иерусалимской тёзки. Её высота всего 88 метров, но подъём был крутым. Забравшись на неё, Алексей Иванович, несмотря на усталость, замер, поражённый невероятно красивым видом, который открывался отсюда во все стороны: бескрайнее Белое море, синеющие вдали острова, изумрудные леса и зеркальная гладь озёр. Но любоваться пейзажем было некогда – он направился в Голгофо-Распятский скит, чьи белые стены и строгие купола венчали вершину вот уже больше трёхсот лет.
Общение со священнослужителями – первое за всё время пребывания полковника на Соловках – ничего не дало. Никто из монахов и трудников чету Печерских не видел. Такой же нулевой результат дал и опрос немногочисленных паломников, встреченных на острове. Только и было слышно в ответ на его вопросы: «Не видели, не знаем, не встречали».
«Да что ж такое-то? – нахмурился Дорофеев, осторожно спускаясь с горы по деревянному настилу. – Как сквозь землю провалились. Но ведь тот водитель в Волхове чётко показал, что они вышли в Кем. Оттуда только одна дорога – сюда, на архипелаг!» В его голове билась одна мысль: либо водитель солгал или напутал, либо пропавшие где-то здесь, на этих суровых, Богом хранимых островах. И его задача по-прежнему одна – их найти.
Надежды, впрочем, Алексей Иванович пока не терял. Упрямство было его второй натурой. Впереди, словно огромные осколки, разбросанные по зыби Белого моря, лежало ещё много островов Соловецкого архипелага: Большая и Малая Муксалма, Большой и Малый Заяцкие, и еще с десяток мелких, безымянных клочков суши, поросших лесом. На поиски родителей Эллины Родионовны здесь можно было потратить не день или два, а целый месяц, но полковник рассчитывал управиться быстрее. «Иначе, – с горькой иронией подумал он, – придётся всю пенсию отдать в качестве компенсации за сожжённое топливо для этой тарахтящей моторной лодки».
Её рулевой, молчаливый старовер Андрон с окладистой бородой и выцветшими, как само северное небо, глазами, в поисках участия не принимал. Он оставался в своей видавшей виды алюминиевой посудине, отстранённо наблюдая за суетой пассажира. Что он делал там, пока полковник наматывал километры по островам, Дорофеев не знал. Предполагал, что просто спит, укрывшись брезентом, или медитативно рыбачит с удочкой. Снасти в лодке имелись – пара простых закидушек с грубыми поплавками, а в отдельной побитой ржавчиной железной банке из-под консервов, прикрытой сверху марлей, что-то медленно и тихо копошилось. Должно быть, наживка – дождевые черви или личинки.
Фотографию Печерских, как и задумывал, Алексей Иванович ему показал, но Андрон, мельком глянув на снимок, лишь раз отрицательно мотнул головой, не проронив ни слова. Дорофеев хотел было настоять, чтобы тот всмотрелся повнимательнее, но вовремя прикусил язык. Глаз у рыбака, проводящего всю жизнь на воде, должен быть зорким, иначе бы давно ходил в очках, а он прекрасно и без них обходился. По крайней мере, когда Алексей Иванович в самом начале, на всякий случай, показал ему своё служебное удостоверение, Андрон сразу зацепился взглядом за написанное мелкими буквами слово «полковник». С той поры он и начал его так величать, а не по имени и отчеству, что придавало их общению оттенок официальности. Правда, «величаний» тех было за всё время всего два – больше рыбак к своему пассажиру никак не обращался, предпочитая бросать короткие фразы.
Покинув негостеприимный Анзер, они пошли на юг, к Большой Муксалме. Лодка резво запрыгала на коротких волнах, оставляя за кормой пенистый след. Дорофеев снова погрузился в изучение карты, расстелив её на коленях. На острове, куда они держали путь, находились Сергиево-Радонежский скит и часовня Преображения Господня на горе Фавор. «Опять гора», – с тоской подумал Дорофеев и вздохнул украдкой, стараясь, чтобы лодочник не заметил. Ноги после Анзера гудели тупой, ноющей болью, а тут снова предстояло карабкаться вверх. Хорошо хоть, день клонился к вечеру, солнце уже опускалось к горизонту, окрашивая воду в золотисто-багровые тона. Следовало искать ночлег. Полковник, перекрикивая рокот мотора, спросил Андрона, где можно заночевать.
– В скиту, – коротко, не оборачиваясь, ответил тот. Больше ни слова не добавил.
– Ну, в скиту, так в скиту, – согласился Алексей Иванович и уже тише, себе под нос, проворчал: – Если нас туда вообще пустят, мирян-то...
– Пустят, – неожиданно отчётливо донеслось от руля.
Дорофеев даже поёжился от удивления. Насколько же у этого старовера тонкий слух! Мотор ревёт, алюминиевый корпус с глухим стуком шлёпает об воду, ветер в ушах свистит, а он, поди ж ты, разобрал каждое слово. После этого Алексей Иванович предусмотрительно решил ворчать исключительно мысленно. Этот Андрон был человеком-загадкой, и полковник чувствовал, что разгадывать её у него нет ни времени, ни желания.
***
Поцелуй получился страстным, чувственным, но не продлился слишком долго: стоило чуть отвлечься, как едва вдвоём не повалились в то же самое болотное озерцо, откуда Гранин только что вытянул Ларису. Пришлось спешно расцепиться и ухватиться покрепче за слеги. Повисло неловкое молчание.
– Прости, я…
– Всё хорошо, – робко улыбнулась девушка, и Никита просиял. Он думал, что его поступок мог показаться Байкаловой верхом наглости, – воспользовался ситуацией, так сказать, – но раз она так не подумала, значит… Что будет дальше, доктор пока не понял. Прежде следовало выбраться поскорее из болота на сушу, а потом найти место, где обсушиться и привести себя в порядок, не садиться же в машину в таком виде.
Об этом Лариса и сама подумала, потому согласилась на предложение спутника найти полянку в лесу, разжечь костерок и обсушиться. Так и сделали, а потом Гранин отвернулся, чтобы не смотреть, как девушка стыдливо выжимает мокрое исподнее. Хоть и надела она непромокаемый костюм, но во время болотного купания вода всё же просочилась куда только смогла, и мест таких оказалось от ступней до шеи.
Никита, пока Байкалова наводила порядок, собрал сухие ветки, разжёг небольшой костёр, достал из рюкзака термос с крепким сладким чаем и бутерброды, – к поездке приготовился основательно, как человек, когда-то живший в провинции и знающий, что ездить на природу с пустыми руками попросту глупо: на свежем воздухе аппетит такой разыграется, мама не горюй, и как тут обойтись без «топлива»? Магазинов поблизости не имеется, – разве что в посёлок ехать, но тогда вся романтика похода белке под хвост.
Вскоре оказалось, что и Лариса не настолько изнеженная городская жительница, как могло показаться, тоже взяла с собой припасы, только не бутерброды, а загодя купленные в фастфуде гамбургеры. Посмеялись, обменялись и принялись завтракать, – часы показывали половину десятого утра.
Гранин всё ждал удобного момента, когда можно будет начать расспрашивать по семью Ларисы. Свои-то карты выложил на стол, а её прошлое оставалось для него пока загадкой. Удобный случай поверить разговор в нужное русло подвернулся, когда девушка, в очередной раз отпив горячий ароматный чай, сказала:
– М-м-м… как у бабушки.
– По линии мамы или папы? – ощущая, как разгорается интерес, спросил Гранин.
Байкалова замешкалась. Судя по выражению лица, ей не слишком хотелось об этом говорить, но видимо вспомнила, как был открыт перед ней Никита, и устыдилась желания промолчать.
– Это мать моего отца. Родителей со стороны мамы я не знала, да и… – она прочистила горло, сделала ещё глоток обжигающего напитка. – Меня воспитывала бабушка Александра Максимовна…
– Которая живёт в дачном посёлке у Чёрной речки? – спросил Гранин, и Байкалова вскинула на него изумлённый взгляд.
– Ты откуда знаешь?!
Никита неожиданно понял, что совершил чудовищную ошибку. Ляпнуть такое! Как теперь выкручиваться?! Выход нашёлся неожиданно.
– Просто предположил, – пожал он плечами. – Недавно к нам поступил вызов, поехала «неотложка» из нашей клиники. У нас в отделении неотложной помощи есть две бригады «Скорой помощи», – недавнее нововведение. Примчались в дачный посёлок у Чёрной речки, переполошили всю округу, остановились у какого-то дома, давай звонить. Вышла пожилая женщина, объяснила им, что адресом ошиблись. Назвалась Александрой Максимовной.
– Почему простые сотрудники бригады перед тобой отчитывались? – с прищуром спросила Лариса. – Разве тебе по должности положено такими мелкими вопросами заниматься?
– Ну что ты, конечно нет. Они докладывали своему непосредственному руководителю – завотделением Эллине Родионовне Печерской, а я просто находился рядом в это время. Пришёл решить один вопрос, а тут они вернулись. Просто имя и отчество такие… запоминающиеся, красивые – Александра Максимовна, – продолжил изворачиваться Гранин, ощущая себя угрём на горячей сковороде, и замечая, как лицо Ларисы постепенно смягчается.
– Да, и ещё у неё очень красивая фамилия – Онежская, – призналась девушка.
– Правда красиво, – согласился Никита. – Скажи, почему она тебя воспитывала?
Байкалова убрала недоеденный бутерброд, аккуратно вытерла губы, стерев с них остатки гигиенической помады, и сидящий напротив Гранин заметил, что даже после этого они не стали бледными, оставаясь насыщенного розового цвета. Снова захотелось девушку поцеловать, но… «Не сейчас», – запретил себе врач любые поползновения в эту сторону.
– Мама умерла при родах, – сказала Лариса. – Она была сиротой, воспитывалась в детском доме. Сразу после того, как покинула его, ей дали комнату в коммунальной квартире. Крошечную, размером с пенал. Поступила в железнодорожный техникум, но на первом же курсе познакомилась с молодым мужчиной, забеременела. Потом родила, и всё… Вот, собственно, на этом её жизнь и закончилась.
– Прости, я не знал… – с печальным видом произнёс Гранин.
– Ничего, это жизнь, так бывает, – ответила Лариса, продолжая греть ладони об чашку.
– Что было потом? – робко поинтересовался Никита.
– Меня взяла на воспитание бабушка, мама моего отца. Так я стала Ларисой Фёдоровной Байкаловой. Мы долгое время жили в коммунальной квартире в Питере, потом переехали в просторную трёхкомнатную. Когда я заработала немного денег, бабушка попросила купить ей домик подальше от города. Так и появилась дача, на которой она живёт. Там есть генератор, дровяное отопление, вода из колодца с насосом, – словом, ей там очень хорошо. Я каждую неделю езжу её навестить, привожу продукты и лекарства.
– Лекарства? – оживился Гранин при знакомом слове.
– Да, у неё проблемы с сердечным клапаном, я в этом не слишком разбираюсь, – ответила Лариса.
Никита сделал себе большущую зарубку в памяти: «Обследовать Александру Максимовну Онежскую», поняв вдруг, что эта услуга, если её оказать, привяжет Ларису к нему прочной нитью. Даже не так: корабельным канатом!
Они сидели у костерка ещё некоторое время, затем погасили его, – Гранин сходил к болоту за водой, пригодилось второе, внезапно опустевшее из-за высыпавшейся ягоды, ведёрко. После вернулись к машине и поехали обратно в Петербург. О том, что случилось на болоте, не вспоминали. Ни о том, как обоим было очень страшно, ни как потом дали волю эмоциям. Но Никита догадался: ему удалось протоптать пусть пока очень узенькую, но всё-таки дорожку к сердцу Ларисы. Правда, было непонятно из неё рассказала, куда подевался отец и почему не принимал, судя по всему, участия в воспитании дочери, но и на это отыщутся свои ответы.
Зацепка имелась основательная: не могла обычная девушка оказаться среди высокопоставленных сотрудников комитета по здравоохранению. Все, кто там работает на руководящих должностях, – это своего рода клан, куда людям со стороны вход закрыт. Только по знакомству, блату, за взятку, по родственным связям. Это означало, что у Ларисы есть покровитель, который сначала пристроил девушку на работу, а теперь продвигает по карьерной лестнице. Теперь она помощница начальника юридического отдела и в недалеком будущем, глядишь, окажется заместителем, а потом и займёт его место.
Гранин чувствовал, что Лариса для него находка вдвойне ценная. С одной стороны, умна, красива и желанна. С другой – сближение с ней поможет выполнить свою часть договора с Элли Печерской. Никита помнил, как обещал ей сместить Клизму. Вот Байкалова и станет для него проводником в зазеркалье комитета по здравоохранению, где, как и в любой организации, идёт невидимая схватка бульдогов под ковром: одни пытаются сожрать других, чтобы посадить на ключевые посты своих приближённых, вырвать из бюджета куски послаще да пожирнее.