Глава 53
Чтобы понять, как его друг, военврач Соболев, относится к его новому и практически тайному увлечению, Гардемарин через пару дней после появления в госпитале сердечно-сосудистого хирурга Комаровой подошёл к нему и спросил как бы между прочим, без особого выражения в голосе:
– Ну, как тебе наша новенькая?
– Ты о ком? – ответил Дмитрий, хотя сразу же понял, что речь идёт не о двух новых санитарках – женщинах пусть и симпатичных, но возрастных, каждой под пятьдесят, и к тому же обременённых, как следовало из их личных дел, семьями с детьми и внуками. У Жигунова они никакого интереса вызывать не могли, но уточнить всё-таки стоило, мало ли…
– Об Ольге Николаевне, – не спеша заметил Жигунов. Показалось, что он специально произнёс имя и отчество отчётливо и в полный голос, словно хотел ощутить, как оно звучит вслух.
– Я нахожу её профессиональным человеком, если ты об этом, – ответил Соболев без пауз, спокойно глядя на друга. Сразу стало ясно, что Гардемарина такой ответ не устроил. По глазам видно было, да и по чуть растянутому звуку перед следующим вопросом тоже. –А что ты имел в виду?
– М-м-м… Я? – Жигунов пожал плечами, отвёл взгляд и почти нехотя бросил: – Да просто так спрашиваю…
– Приглянулась она тебе? – спросил Дмитрий прямо, спокойно, без тени иронии. – Что ты ходишь вокруг да около, Денис? Я же тебя знаю, как облупленного.
– Да ничего она мне не приглянулась! – на автомате отозвался Гардемарин, сделав вид, что его вопрос был от скуки. Но, запнувшись, чуть помолчал, глянул в окно, пожевал нижнюю губу и добавил неуверенно, почти шёпотом: – Ну… в общечеловеческом смысле приглянулась, конечно. – И тут же резче, с вызовом, как будто собирался отбивать вражескую атаку: – А что такого? Разве тебе она не показалась… интересной?
– Вполне, – спокойно сказал Дмитрий.
Жигунов кивнул. Помолчал. Потом снова – коротко, будто хотел что-то сказать, да не сказал. Не дожал. Взгляд его скользнул в сторону, куда-то в пространство, а пальцы продолжали медленно вертеть колпачок от ручки.
Военврач Соболев не стал продолжать. Материя беседы была тонкой, и он, зная друга, понимал, что лишние вопросы здесь только навредят. Всё и так ясно. Да и у него самого имелись причины не копать глубже. Недавно ночью они с Екатериной всё это уже обсуждали. Она проявила озабоченность излишним вниманием Жигунова к новенькой, Соболев тогда попросил не торопиться. Мол, рано делать выводы, ничего такого ещё не произошло. Просто мужчина посмотрел с интересом на женщину. Что в этом плохого?
Он и сейчас придерживался той же логики. Пока Денис не совершил ничего противоправного в отношении своей семьи, а просто проявляет интерес, – это ещё не преступление. Смотреть мужчинам не запрещено. Более того, это даже полезно, – недаром же статистика показывает, что когда они встречаются с дамами моложе, у них жизненные силы прибавляются.
Фразу про «полезно для здоровья» он, конечно, Екатерине не сказал, просто подумал, чтобы не провоцировать ревность. Не сказать, чтобы доктор Прошина отличалась собственническим характером, но... зачем зря тревожить то, что пока не пробудилось? Пусть себе дремлет, как дракон в пещере.
Соболеву и самому, как мужчине, были не чужды эстетические взгляды. Иногда, проходя по отделениям, он невольно задерживал взгляд – то на фигурке, то на тонкой шее, то на улыбке кого-нибудь из женского медперсонала. Но эти взгляды не несли за собой продолжений. С тех пор, как он понял, что хочет быть с доктором Прошиной, все прочие прелести стали для него безвредными, чисто внешними – он смотрел на них, как на картину. Его отношения с Екатериной уже перешли в ту фазу, когда всё всерьёз, и Дмитрий надеялся, что это приведёт обоих к семье, детям, общему уютному дому.
***
Доктор Жигунов воспринял спокойный ответ друга по-своему. Почти как поощрение или как сигнал, что дорога свободна. Он рассудил логично: если Дима, человек высоких моральных принципов и рассудительный, не имеет ничего против, значит, для него, Дениса, – зелёный свет. Это означало сразу две вещи. Первая – друг на доктора Комарову сам не претендует. А вторая, проистекающая из первой, – можно двигаться вперёд. Остальных мужчин в госпитале, – вроде того же майора Прокопчука или начфина Кнурова,– Денис в расчёт не брал. Не считал их соперниками. Ни по уровню, ни по манере. Если уж кто-то и мог составить ему конкуренцию, так это Соболев. Но тому никто, кроме доктора Прошиной, не был нужен.
Так что Жигунов для себя всё решил. Что вполне может позволить себе осторожно, деликатно, без напора, но целенаправленно приударить за Ольгой Николаевной.
Гардемарин прекрасно помнил о том, что у него в Саратове осталась семья, которую он сам буквально собрал по кусочкам и с немалым трудом переправил в тихий, мирный город на Волге – подальше от взрывов, стрельбы и постоянной тревоги. Он не забывал ни на день, что по-прежнему, как и много лет назад, любит Катю Романову. Да не просто любит, а готов стать её законным мужем, если бы не одно «но», которое с недавних пор занозой сидело у него под кожей.
В душе у доктора Жигунова зияла тяжёлая, старая, но до сих пор не затянувшаяся рана. Он дважды – и оба раза со всей серьёзностью, не на эмоциях – предлагал своей избраннице стать его женой. И столько же раз получал отказ. Катя, с присущей ей прямолинейностью глядя ему в глаза, говорила, что Денису следует сначала разобраться со своими чувствами, отпустить прошлое, освободиться от той жизни, в которой было слишком много женщин и мало верности.
Если честно, Гардемарин сам это понимал. Точнее… почти. В последний раз он, как ему казалось, был уже ко всему готов: очистился, остепенился, пересмотрел приоритеты. Но, услышав в ответ всё то же самое – мягкий, но твёрдый отказ, – испытал не разочарование, а глухой всплеск мужской гордости. Катя снова ему не поверила. Значит, счёт по-прежнему не в его пользу. А унижаться третий раз – просить, уговаривать, доказывать – он не собирался. Ни перед кем. Даже перед Романовой, которую любил всей своей уставшей, запутавшейся, но ещё живой душой.
И вот теперь, на этом фоне внутренней обиды, когда любимая женщина осталась где-то далеко – в другом городе и словно в другой реальности, – он стал смотреть по-другому на окружающих. Не то чтобы позволял себе что-то лишнее, нет. Но взгляд стал цепким. И когда в госпитале появилась доктор Комарова, взгляд этот словно ожил. Что-то внутри встрепенулось, дёрнулось, ожило. Пробудился прежний инстинкт – тот самый, древний, мужской, охотничий. «Альфа-самец», как иногда сам над собой посмеивался Жигунов, снова поднял голову.
Единственное, чего он пока не знал – это как, собственно, подступиться к новенькой. Просто подойти и пригласить на свидание? Звучало нелепо. Здесь, на территории прифронтового госпиталя, в окружении раненых, медикаментов, перегруженного графика и постоянного напряжения, и пойти-то особо некуда. Всё это выглядело как издёвка над самим собой.
Он наблюдал, как складываются отношения у других. Например, роман водителя Родиона Раскольникова с поварихой Марусей был, скажем прямо, очень скромным. Они просто прогуливались по территории, раза три выезжали в районный центр – на полдня, не больше. А чаще всего сидели в столовой, когда у Маруси заканчивалась смена. Ни тебе цветов, ни музыки, ни света свечей. Всё просто, как армейская каша.
Представив себя с Комаровой в аналогичной ситуации – обсуждающим глубоко личные или, не дай Бог, интимные темы где-нибудь в перевязочной, или за ящиками с медикаментами, – Гардемарин едва заметно поморщился. Это было не его. Не по-жигуновски. Он всегда привык действовать иначе: красиво, с размахом. Приглашения в театры, в хорошие рестораны, прогулки по набережным, вино, комплименты, чуть театральная галантность. Он любил пускать пыль в глаза, знал, как произвести впечатление. Но сейчас максимум, что он мог предложить – это заскочить с ней в кафе в районном центре, где даже посуда была пластиковой.
От этой идеи пришлось отказаться сразу. Насколько он помнил, в этом крошечном захолустном городке ни одного более-менее приличного заведения не имелось. Даже если бы и так – трудно представить себе, чтобы такая женщина, как Ольга Николаевна Комарова, согласилась сидеть в забегаловке под вывеской «Ромашка» с облупленным фасадом и запахом прогорклого подсолнечного масла. Она – утончённая, сдержанная, с достоинством, которое не терялось даже среди госпитальной суеты.
Поиски вариантов, как к ней подступиться, заставили Жигунова всерьёз задуматься. Он не привык к таким затруднениям – раньше всё складывалось легче. Теперь же каждый шаг приходилось просчитывать, как партию в шахматы. Отступать не хотелось, но и идти напролом он не желал, когда дело касалось женщин, которые действительно нравились. Поэтому действовать следовало осторожно. Наблюдать, выбирать момент, дать понять, что она ему интересна, но без давления.
Жигунов не сдавался. Даже не замечал, что снова начал вести себя, как прежде – тот самый Гардемарин, каким был до истории с Катей. Мужчина свободный, полный внутренней энергии и лёгкого, почти юношеского озорства. И, как ни грустно было это признавать, озабоченный своим неизбывным интересом к женским прелестям.
***
Тяжёлое ранение доктора Глухарёва застало медсестру Полину Каюмову врасплох. В день, когда его на бронемашине доставили в госпиталь – грязного, избитого, с огромной бурой повязкой, насквозь пропитанной кровью, – она сначала даже не поверила, что это действительно он. Сердце кольнуло, будто тонкая игла прошила насквозь. Прежний Михаил – весёлый, крепкий, уверенный в себе хирург – теперь лежал перед ней, без сознания, с осунувшимся лицом и измождённым телом. Полина испытала настоящий шок, от которого всё внутри словно сжалось в плотный ком. Мир в тот момент будто сбился с ритма, потерял краски и смысл.
Дальше были долгие, изматывающие часы: напряжённая, почти безмолвная работа хирургов, борьба за каждую каплю крови, за каждый вдох. Затем бессонное дежурство в реанимации, тревожное ожидание возле мониторов, напряжённые доклады шёпотом, когда врачи интересовались, как состояние раненого. Только потом, спустя почти двое суток, когда Михаил, наконец, был переведён в палату интенсивной терапии и начал приходить в себя, Полина впервые позволила себе выдохнуть. Она вдруг ощутила, как с души упал огромный камень, всё это время буквально придавливавший её к земле и не дававший дышать.
Ощущение было такое, будто в груди вот-вот что-то лопнет, если немедленно не дать этому выход. Полина, не говоря никому ни слова, почти бегом направилась на склад медикаментов, закрылась там, притихла… и в полной тишине и темноте, сжав руками лицо, разрыдалась. Редко она плакала – даже в самые тяжёлые моменты старалась держаться – но тут не выдержала. Слёзы лились ручьями, срывались с подбородка, капали на халат, на пол, шлёпаясь на пол. Вместе с ними выходила боль, накопившаяся за последние дни, и что-то ещё – не менее сильное, но пока не осознанное.
С каждой новой слезой всё яснее становилось: она давно тянулась к нему. Ещё до ранения – в коротких, будничных разговорах, в обмене взглядами во время обеда, когда он шутил или подмигивал, – Полина ловила себя на мысли, что ждёт его появления. Михаил постепенно стал ей очень интересен и как мужчина, и как особенный человек. Он был не просто весёлым, добрым, уравновешенным, а ещё надёжным и тёплым. Таким, за плечом которого можно спрятаться от всего мира.
Но только теперь, когда он оказался на грани, и его жизнь висела на волоске, а потом всё-таки не покинула измученное тело, – только теперь Полина поняла, насколько доктор Глухарёв ей дорог. Как будто с раной на его теле открылась и её собственная, внутренняя – страха и нежности, боли, желания и почти невозможности помочь.
Полина не могла пока признаться себе в том, что любит его. С этим чувством она была осторожна – слишком уж больно обожглась когда-то. Тогда, в прошлой жизни, она сказала своему первому парню искреннее «люблю», отдала всю себя, а он просто взял и пропал, потеряв интерес. Бросил, получив своё. С тех пор Каюмова решила: никакой любви. Симпатия – возможно, привязанность – да, но сердце надо держать под замком.
Она старалась быть разумной. Смотрела на Михаила сдержанно, ухаживала за ним так же, как за другими. Не позволяла себе излишней заботы – по крайней мере, на людях. Но сама не замечала, как оказывалась возле его койки чаще других. Как поправляла простыню, разглаживала складки на наволочке, наблюдала за капельницей, вслушивалась в каждый его вдох. Всё это было машинально, внешне ровно и спокойно – но внутри, в глубине, шевелилось волнение.
Единственный человек, кто это увидел и понял без слов, была старшая медсестра Галина Николаевна Петракова. Женщина строгая, но добрая, с проницательными глазами и лёгкой полуулыбкой, в которой уместилось сразу всё – и мудрость, ирония и жизненный опыт. Она ничего Полине не сказала. Ни намёков не было, ни косых взглядов. Просто молча наблюдала.
Не потому, что равнодушна. Наоборот, для Петраковой все её девочки – медсёстры, санитарки – были как племянницы, как младшие сёстры. И за каждой она присматривала, как могла. Особенно за Полиной – старательной, доброй, доверчивой. Но сейчас Галина Николаевна решила не вмешиваться, чтобы не мешать тому, что, возможно, тихо, аккуратно и неуверенно зарождается. Михаил Сергеевич, по её мнению, был хороший человек. Порядочный. Если у них с Полиной действительно что-то получится, то это будет только к лучшему.
И пока сама Полина ещё не осознавала до конца, что с ней происходит, старшая медсестра уже знала: чувство у Каюмовой настоящее. И лучше ему дать возможность проявиться в своё время в тишине, – любовь растёт незаметно, как трава после дождя.