Поезд стоял на платформе. Люди заходили в вагоны, хлопали дверями, с трудом затаскивали чемоданы и помогали детям подняться по ступенькам.
Я зашла в своё купе первой: нижняя полка. Рядом женщина средних лет с внуком, парнишкой в наушниках, который улыбнулся мне и снова уткнулся в экран.
Билеты, полки — всё как и должно быть.
Мы почти разложились, я успела развернуть плед, когда в дверь купе врезалась тень.
— Фуух... ну и проходы у вас...
Вошла девушка. Полная — не просто пышка, а такая, что занимала всё дверное пространство.
Тяжело дышала, держала пакет, сумку и бутерброд в руке.
Она окинула всех взглядом, особенно — мой угол.
Потом заглянула в свой билет.
— Верхняя?! — выкрикнула она. — Да я туда не влезу!
Мы замерли. Женщина с внуком напряглась.
Девушка мотнула головой:
— Нет. Так дело не пойдёт.
И обратилась прямо ко мне:
— Уступите. Вы ж худая, вам легко наверх. А мне… вы же видите…
Не просьба, а ультиматум
— Простите, но я взяла нижнюю полку заранее, — спокойно говорю я. — Билет купила за неделю. Мне здесь удобно.
Девушка фыркнула.
— То есть тебе — удобно, а мне что, на потолке валяться? Я, может, тоже заранее покупала! Только билетов не было других!
— Но ведь это не моя вина, — мягко отвечаю. — Я не обязана менять своё место.
— Обязана, — резко отрезала она. — Потому что у тебя ноги работают, а у меня, извини, телосложение. Или ты теперь против полных людей?
Женщина с внуком напряжённо гладит ребёнку голову.
Напряжение в купе — как перед грозой.
— Никто не против, — говорю я. — Просто у всех свои билеты.
— Конечно, — скривилась девушка. — У всех свои удобства. А толстая пусть лезет, карабкается, и если сорвётся — сама виновата. Я правильно поняла?
Она повышает голос, чтобы слышали в коридоре.
— Вот вам и сочувствие! Вот вам и женская солидарность! Худая — значит, человек, толстая — значит, третий сорт!
— Никто вас не унижает, — вмешалась женщина с внуком. — Но вы в чужое лезете. У каждого — своё. Мы же не можем из-за вас всё переставлять.
— Да вы сговорились тут, да? — вскинулась девушка. — Прямо клуб худосочных! А толстая пусть карабкается или валяется под сиденьем?
— Вы ведёте себя грубо, — наконец сказал я. — И ещё обижаетесь, что вам не идут навстречу.
— Мне не идут навстречу, потому что мне некуда деться! — рявкнула она. — А вы все просто жлобы!
Я вызову начальство! Или всех пересажу!
— Где проводница?! — громко закричала девушка, вываливаясь в коридор. — Тут дискриминация по весу! Да-да, записывайте: полненьким нельзя удобно ехать!
Мы переглянулись. Женщина с внуком села плотнее к окну.
Через минуту она вернулась — уже в сопровождении проводницы.
— В чём дело? — спросила та, дрожащим голосом осматривая купе.
— У меня верхняя полка, — тут же начала пассажирка, — а вон та… — она ткнула пальцем в меня, — отказывается уступать, хотя видит, что я не могу туда забраться. Я застряну или, не дай бог, упаду!
Проводница посмотрела на мой билет, сверилась.
— У неё место по билету.
— А у меня? — вспыхнула девушка. — А мне что делать? Я что, в мешке спать на полу? Вы хотите, чтобы я калечилась на ваших верхних ступеньках?
— Девушка, поезд полон. Свободных мест нет.
— Тогда пусть вот она лезет! — снова в мою сторону. — У неё же спортивное тело! Молодая! А я — женщина в теле! Мне нельзя рисковать! У меня давление, у меня варикоз, у меня суставы!
— А у меня билеты, — спокойно ответила я. — И никаких обязанностей перед вами.
— Да вы… — девушка задохнулась от возмущения, — да вы просто злюка! И эгоистка!
Проводница вздохнула.
— Если вы не хотите или не можете лезть наверх — ждите, пока освободится место в другом вагоне. Пока это всё, что я могу предложить.
— Ага, значит, я виновата, что толще нормы?! Вот и живём! Спасибо, РЖД, за уважение к формам!
Она громко хлопнула дверью и снова ушла в коридор, раздавая комментарии направо и налево:
— Представьте, какие там сучки! Все с ножками, как у балерин, а меня на шкаф отправили ночевать!
Попытка залезть и падение достоинства
Через полчаса тишины, относительной, она вернулась.
На этот раз без слов. Смотрела не на нас, а вверх, на свою полку, как на скалу, которую надо покорить назло всем.
Поставила сумку на пол.
Вздохнула.
Уперлась рукой в край полки.
Мы переглянулись, никто не вмешивался.
— Сами напросились, — пробормотала она. — Вот если я упаду — все вы пойдёте как причастные к этому.
Она наступила на ступеньку сбоку полки. Сначала — уверенно. Потом — зашаталась.
Пакет с едой зацепил чужой рюкзак. Он рухнул.
С треском открылась молния — разлетелись вещи. Удар пришёлся прямо по ноге мальчику. Он вскрикнул.
Женщина с внуком рванулась:
— Вы что творите?! Тут ребёнок!
— А что вы хотите?! — закричала та сверху. — Мне никто не помогает! Все сидят, как статуи, думают — толстая сама виновата, что родилась не моделью!
Она зависла между ступенькой и матрасом, одышка, лицо красное, руки дрожат.
— Сейчас упадёт, — тихо сказал малыш.
И тут появилась проводница — но уже не одна. За ней стоял начальник поезда: невысокий, сухощавый.
— Девушка, немедленно спуститесь.
— Я пытаюсь…
— Вы мешаете пассажирам, угрожаете ребёнку, нарушаете порядок.
— Мне негде спать!
— Значит, будет составлен акт, и вас пересадят. В другой вагон или если продолжите в таком духе, на следующей станции высадим. Поняли?
Она застыла.
Потом начала с трудом сползать вниз, задевая всё вокруг, пыхтя.
Сумка упала с полки, задела ногу женщине, та только сжала губы.
Девушка села на край сиденья, задыхаясь.
— Никакого уважения. Ни грамма. Просто монстры.
Маршрут скорректирован
После десятиминутной паузы, когда все наконец снова смогли разложить свои вещи и успокоить дыхание, начальник поезда вернулся.
— Вас переводят, — сказал он коротко. — В восьмой вагон. Там есть свободное нижнее место.
— Надо же… как удобно! — язвительно фыркнула она. — То есть тут — не уступают, а там — чудом место нашлось?
— Потому что там никто не страдает от вашего поведения, — сухо ответила проводница. — А здесь — люди. И ребёнок, между прочим.
— Все вы тут идеальные… — бросила она на прощание. — Только совести у вас на всех не наберётся.
— Лучше без вашей, чем с вашей, — пробормотал женщина.
Скандальная пассажирка вышла из купе.
Дверь закрылась плавно, как занавес в театре.
Не эгоизм, а рамки, за которые нельзя заходить
Когда поезд снова тронулся, и в купе наконец воцарилась тишина, я села на своё законное место, на ту самую полку, которую выбрала и оплатила.
Женщина с внуком поправляла мальчику одеяло.
Я смотрела в окно, и внутри была не победа, не злорадство — а чистое, простое облегчение.
Я осталась при своём.
Я не позволила вине или манипуляции заставить себя уступить тому, кто не просил, а требовал.
Нет — это не жестокость.
Нет — это не равнодушие.
Нет — это знак, что я не позволю влезать в мою жизнь, в мой комфорт, в мои решения просто потому, что кому-то “нужнее”.
Кому нужнее — тот просит, объясняет, уважает.
А не устраивает театр, одного актера.