(Общежитие, предрассветный час перед первым туром)
Катя не спала. Слова Маргариты Львовны – «артисты», «выстрадать», «мясорубка» – гудели в висках. Она ворочалась на скрипучей койке, слушая, как Карина из Нижнего храпела за ширмой, а Лена из Твери тихо всхлипывала во сне. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Ехать домой? В Саратов? В бухгалтеры? Всплыло лицо мамы, усталое, но полное слепой веры: «Ты же у нас самая талантливая!»
– Не могу, – прошептала Катя в темноту. – Не могу сдаться.
Она встала, на цыпочках пробралась в общий туалет на этаже. Зеркало отразило бледное, осунувшееся за несколько дней лицо, огромные тени под глазами. Но в этих глазах, вместо прежнего испуга, горел упрямый огонек. Огонек вызова.
– Ладно, Маргарита Львовна, – Катя сжала кулаки, глядя на свое отражение. – Проверим мою жизнеспособность. Прямо сейчас.
Она начала. Тихо, почти беззвучно, артикулируя. Сначала басню. Не просто слова, а сыр – жирный, вонючий, желанный. Ворону – глупую, важную, раздувшуюся от счастья. Лисицу – хитрющую, сладкоголосую, алчную. Она видела их. Чувствовала запах сыра, слышала карканье и льстивый шепот.
Потом – Нина Заречная. Не монолог, а крик души. «Люди, львы, орлы и куропатки...» Это была не декламация, а исповедь о собственной, тут же, в вонючем туалете общежития, рождающейся мечте о сцене. О страхе провала. О яростном желании быть. Она не старалась «показать», она проживала. Голос набирал силу, срывался, находил опору. Тело, скованное страхом, начало двигаться – порывисто, неидеально, но искренне.
Дверь туалета резко открылась. На пороге стояла Карина, растрепанная, с сигаретой.
– Чего орешь? Всех разбудишь! – буркнула она, но прищурилась, разглядывая Катю. – Ого... У тебя... искра, что ли, прорезалась? Или просто с утра пораньше крышу сносит?
Катя обернулась, запыхавшаяся, с мокрыми от слез глазами, но с неожиданной улыбкой.
– Готовлюсь, Карина. Готовлюсь гореть. Как ты и советовала. Про стрессоустойчивость.
Карина фыркнула, но в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.
– Ну, смотри не обожгись, Саратов. И не ори так, а то выгонят раньше прослушивания. – Она захлопнула дверь.
(ГИТИС, утро первого тура. Тот же душный коридор, но Катя – другая)
Она не прижималась к стене. Стояла прямо, дышала глубоко, слушала свой пульс. Папка с «Чайкой» и басней лежала в сумке. Она не повторяла текст – она помнила его кожей. Вокруг все так же галдели, разминались, нервничали. Девушка в ярком платье срывающимся голосом пела арию. Парень в кожаной куртке отчаянно бил кулаком по стене, шепча монолог Гамлета. Отчаяние висело в воздухе густым туманом.
Катя поймала на себе чей-то взгляд. У окна стоял молодой человек, высокий, немного сутулый, с умными, очень усталыми глазами. Он не суетился. Просто смотрел. На нее. Потом тихо спросил:
– Из глубинки? Я – Миша. Из Томска. Второй круг ада. В прошлом году до третьего тура дошел... срезали. Нервная система не выдержала, говорят.
– Катя. Из Саратова. Первый раз. – Она кивнула. – До третьего тура... это сильно.
– Сильно? – Он горько усмехнулся. – Или глупо? Каждый год одно и то же. Мясорубка. Конвейер талантов и разбитых надежд. А ты... ты какая-то спокойная. Для новичка.
– Я просто... поняла одну вещь, – сказала Катя, глядя на дверь аудитории. – Страх – это нормально. Но если он парализует – ты проиграл. Еще до начала. Надо его... обнять. И идти.
Миша внимательно посмотрел на нее.
– Мудро. Для Саратова. – В его голосе не было насмешки, скорее удивление.
Дверь открылась. Вышла не Маргарита Львовна, а другой педагог, мужчина с утомленным лицом.
– Группа Б! Заходите! Быстро!
Катя оказалась в первой пятерке. Миша – тоже. Он шел следом.
(Аудитория. Длинный стол. И снова – Маргарита Львовна в центре)
Катя вошла. Сердце колотилось, но теперь это был не парализующий страх, а адреналин. Боевая готовность. Она встретилась взглядом с Маргаритой Львовной. В тех пронзительных глазах не было ни узнавания, ни интереса – только профессиональная отстраненность.
– Фамилия? Откуда? Программа? – все тот же скороговоркой бросок вопросов.
– Егорова. Екатерина. Саратов. Отрывок из «Чайки», Нина Заречная. Басня «Ворона и Лисица». – Голос звучал четко, чуть ниже, чем вчера.
– Начинайте басню, – Маргарита Львовна не подняла глаз от списка.
Катя сделала глубокий вдох. Не показывать. Проживать. Она увидела ворону. Точнее, почувствовала себя ею. Глупое, важное существо, которое вдруг получило невероятный подарок – кусочек сыра! Жирного, желтого, пахнущего... Ее собственная рука непроизвольно потянулась к воображаемому сыру. Голос зазвучал самодовольно, каркающе, с глупой радостью обладания. «На ель Ворона взгромоздясь...»
Она не смотрела на комиссию. Она была Вороной. И когда появилась Лисица – сладкая, коварная, – Катя инстинктивно отшатнулась, голос Вороны стал глупее, доверчивее, а потом – пронзительно-отчаянным, когда сыр был потерян. «Ворона каркнула во все воронье горло...» – это был не просто крик, а вопль глупой, обманутой твари.
Тишина. Катя замолчала, дыхание сбивчивое. Она рискнула взглянуть на стол. Маргарита Львовна смотрела на нее. Не отрываясь. Без улыбки. Но в ее взгляде не было прежнего леденящего презрения. Была... оценка. Пристальная.
– Монолог, – сказала педагог коротко. Голос был ровным.
Нины Заречная родилась в Кате не из заученных слов о театре, а из ее собственной, только что пережитой в коридоре и туалете общежития, яростной жажды. «Люди, львы, орлы и куропатки...» – это был не рассказ, а ее признание в любви к сцене, ее страх перед неизвестностью Москвы, ее отчаянная надежда. Голос то взлетал на крыльях мечты, то срывался в пропасть сомнений, тело было живым, отзывчивым, пусть и не идеально пластичным. Она не боялась выглядеть глупо. Она горела. Как тот самый воин, о котором говорила Маргарита Львовна.
– Стоп, – педагог подняла руку. Не резко, а скорее... устало. – Достаточно.
Катя замерла. Сердце упало. Опять? Неужели опять? Она почувствовала, как Миша за ее спиной напрягся.
Маргарита Львовна перевела взгляд на коллегу справа, что-то тихо спросила. Тот кивнул. Потом она посмотрела прямо на Катю.
– Егорова. Вы сегодня – другой человек. Вижу работу. Вижу попытку прожить, а не отчитать. Вижу... потенциал. Басня – примитивно, но уже с пониманием образа. Нина – хаотично, переиграно местами, но есть энергия. Искра. Та самая. – Она сделала пометку в списке. – Проходите на второй тур. Следующие!
Катя не сразу поняла. Проходите? На второй тур? Она стояла, не двигаясь, пока Миша не толкнул ее легонько в спину.
– Иди, Саратов! Слышала? Ты – во второй тур!
Она вышла в коридор на ватных ногах. Шум, гам, чужие лица – все плыло перед глазами. Прошла! Первый барьер взят. Не окончательная победа, не поступление, но – прошла!
– Катя! – Миша вышел следом, его лицо светилось. – Ты видела ее лицо? Она тебя заметила! Это дорогого стоит! Я... я тоже прошел! – Он вдруг схватил ее за руки, закружил. – Мы во второй тур! Мы живые!
Катя засмеялась. Впервые за все дни в Москве – легко, звонко, от души. Она прошла! Не как гений, не как идеальная актриса, а как боец, который сумел собраться, переломить страх и показать ту самую «жизнеспособность».
(Вечер. Та же телефонная будка у метро)
Катя набрала номер, пальцы уже не дрожали.
– Мам! Это я!
– Катюша! Ну??? Как первый тур? Говори скорее! – Голос матери звенел от напряжения.
– Мам... – Катя сделала паузу, наслаждаясь моментом. – Я прошла! Во второй тур!
В трубке раздался вздох облегчения, а потом – счастливые всхлипы.
– Прошла! Родная моя! Я знала! Зна-ла! Не зря верила! А что они сказали? Как тебя похвалили?
– Не особо хвалили, мам, – честно ответила Катя, глядя на мелькающие огни машин. – Сказали: «Видим работу. Видим потенциал. Видим искру». И что басня примитивно, а Нина хаотично. Но... прошла. Главное – прошла. Это только начало, мам. Впереди еще второй тур, третий... Конкурс огромный. Но я... я теперь знаю, что могу. Если буду гореть по-настоящему.
– Гори, доченька, гори! – плакала мама в трубку. – Мы с папой верим в тебя! Вся Саратов за тебя болеет!
Катя положила трубку. Москва вечерела. Тот же ветер, тот же запах бензина и шавермы. Но мир казался другим. Не таким враждебным. В нем появилась трещинка надежды. Она прошла первый тур. Она выжила в мясорубке первого отбора. Артистическая карьера по-прежнему маячила далекой, почти недостижимой звездой. Но теперь Катя знала: путь к ней лежит не через парадные подъезды, а через упорный труд, через умение падать и подниматься, через готовность отдавать всего себя без остатка, даже в вонючем туалете общежития на рассвете. Она приехала из Саратова поступать на артистку. И она сделала свой первый, самый трудный шаг.