Когда моя подруга Ира в очередной раз позвонила в слезах посреди ночи, я поняла: что-то со мной не так. Не с ней — со мной. Она рыдала в трубку, рассказывая про очередную измену мужа, а я автоматически успокаивала, давала советы, предлагала приехать. Но впервые за много лет я почувствовала не сочувствие, а странную усталость. Будто я актриса, которая десятилетиями играет одну и ту же роль — роль той, кто всех спасает. И вдруг забыла, кто я вообще такая без этой роли.
Вру. Не впервые. Усталость накапливалась годами, как пыль на полке, которую никто не вытирает. Просто я её игнорировала, потому что признаться себе в том, что помогать людям стало в тягость — это же чудовищно, правда?
Роль спасательницы я примерила случайно. Мама работала в три смены — медсестрой в больнице, а папа... Ну, папа был папой. Работал слесарем, приходил домой усталым, ел молча перед телевизором. Особо не пил, особо не буянил, просто жил рядом с нами, как житель коммунальной квартиры. А я была старшей из двух дочек.
Катька родилась болезненной — астма, бесконечные простуды, странная бледность. Мама металась между работой и больницами, а я научилась готовить гречку и яичницу, научилась следить, чтобы Катька принимала лекарства, научилась врать учительнице, что у сестры температура. Не потому что была такая ответственная — просто так получалось. А когда все вокруг говорили: ах, какая молодец, настоящая помощница, — мне нравилось. Наконец-то я была не просто ребёнком, а важным человеком.
В школе история повторилась, только я этого не понимала. Подтягивала Машку Петрову по математике — не из доброты, а потому что она так жалобно просила, что отказать было невозможно. Писала сочинения за Светку — она обещала дружить со мной, а у меня друзей было мало. Одалживала деньги на обеды всем подряд — большинство не возвращали, но я стеснялась напоминать.
Алексея я встретила на третьем курсе института. Он был не художником — работал программистом в какой-то мелкой конторе, но при этом умудрялся постоянно попадать в нелепые ситуации. То паспорт потеряет, то с арендодателем поругается, то на работе начальство его прессует. Я помогала разбираться с документами, искала ему новую квартиру, даже один раз приходила к его начальнику объяснять, почему Лёша опоздал на важную встречу. Он смотрел на меня влюблёнными глазами и говорил, что я его ангел-хранитель. Романтично? Да. Тревожно? Нет, тогда не казалось.
Замуж мы поженились быстро. Его мама на свадьбе сказала фразу, которую я запомнила на всю жизнь: теперь у меня есть передышка, а у тебя — работа. Она смеялась, когда это говорила, но глаза у неё были серьёзные.
Лёша действительно не умел жить самостоятельно. Не готовил — ну ладно, многие мужчины не готовят. Но он ещё и забывал покупать продукты, не помнил, когда заканчиваются лекарства, терялся в очереди в поликлинике, как ребёнок. На работе у меня тем временем быстро сложилась репутация человека, который всех выручает. Переделаешь чужой отчёт, подменишь заболевшую коллегу, поможешь новичку разобраться с программой. Начальство довольно — меньше головной боли, больше результата.
Когда родился Сашка, я ждала, что всё изменится. Что материнский инстинкт переключит меня на ребёнка, и чужие проблемы станут вторичными. Ага, держите карман шире. Кормила сына по ночам и параллельно переписывалась с Иркой, которая жаловалась на свекровь. Гуляла с коляской и решала по телефону рабочие вопросы коллеги Натки, которая ушла в отпуск, но оставила незавершённый проект.
Лёша к тому времени настолько привык к тому, что я всё решаю, что искренне удивлялся, когда я просила его о помощи. Сашка заболел, температура под сорок, а Лёша спрашивает: а в какую поликлинику мы записаны? После семи лет брака. Это был момент, когда я впервые подумала: а что, если я исчезну? Что будет с этими людьми?
Ответ пришёл быстро. Ничего с ними не будет. Они найдут другую спасательницу. Или научатся справляться сами — как нормальные взрослые люди.
На работе появился новый сотрудник — Дима, молодой, дерзкий. Он делал только свою работу, только в рабочее время, не брал на себя чужие косяки. Когда Натка попросила его доделать её проект, он сказал: извини, это не входит в мои обязанности. Я тогда подумала: какой бессердечный. А через полгода его повысили. А меня — нет, хотя я тянула на себе половину отдела.
Катька, которую я опекала с детства, к тридцати превратилась в абсолютно беспомощное создание. Звонила по любому поводу — как оформить загранпаспорт, где найти хорошего стоматолога, что делать, если соседи сверху затопили. И это при том, что у неё была университетская степень и неплохая работа. Но зачем напрягать мозги, если есть старшая сестра?
Ира за десять лет дружбы ни разу — вообще ни разу! — не спросила, как дела у меня. Наши разговоры были как сеансы психотерапии, только бесплатные и односторонние. Она жаловалась на мужа-изменника, но разводиться не собиралась. Рассказывала, как тяжело жить на одну зарплату, но работать не шла — а вдруг не получится совмещать с домом? Она не хотела решать проблемы. Она хотела, чтобы кто-то их выслушал и сказал: бедненькая ты моя.
Переломный момент случился в обычный вторник. Сашка температурил, Лёша метался по квартире и названивал своей маме, спрашивая, какое лекарство дать. Ира прислала сообщение на три экрана о том, что муж опять не пришёл ночевать. А Натка с работы звонила и требовала срочно исправить её презентацию — мол, завтра важная встреча, а она ошибки только сейчас заметила.
Я сидела с горячим ребёнком на руках, пыталась влить в него жаропонижающее и одновременно отвечать всем этим людям. И вдруг подумала: а что, если я просто... не буду? Что если я выключу телефон, дам сыну лекарство и просто посижу с ним? Не буду никого спасать, решать, утешать?
Выключила телефон. В первый раз за многие годы в нашей квартире была тишина.
Выход из роли спасательницы оказался похож на ломку. Первые недели я чувствовала себя виноватой, эгоистичной, плохой. Коллегам начала отвечать: извини, не могу, это не входит в мои обязанности. Ирке на очередную жалобу сказала: понимаешь, у меня сейчас нет времени это обсуждать. Катьке на просьбу разобраться с её страховкой ответила: ты взрослый человек, справишься сама.
Реакция была предсказуемой. Меня назвали чёрствой, изменившейся не в лучшую сторону, эгоисткой. Некоторые люди исчезли из жизни — оказалось, что держались они только на моей готовности всех выручать. Больно? Ужасно больно. Но и освобождающе тоже.
Лёша долго не мог привыкнуть. Злился, обижался, говорил, что я стала какой-то другой. Мы прошли через серьёзный кризис — я даже думала о разводе. Но постепенно он научился решать свои вопросы самостоятельно. И знаете что? Оказалось, что он вполне на это способен. Просто зачем напрягаться, если есть жена?
Сейчас прошло три года. Не скажу, что всё идеально — до сих пор иногда хочется кинуться всех спасать, особенно когда вижу, что человек действительно мучается. Но я научилась различать, когда помощь нужна, а когда просто удобна.
У меня стало меньше знакомых, но появились настоящие друзья — те, кто интересуется не только моими услугами, но и мной самой. Лёша превратился из большого ребёнка в партнёра. Катька обижалась месяца три, потом научилась справляться сама и даже благодарила за то, что я её отпустила.
Ира, правда, исчезла совсем. Но я не жалею.
Помогаю ли я людям сейчас? Конечно. Но по-другому. Не беру на себя чужую ответственность, не решаю проблемы вместо людей. Поддерживаю, выслушиваю, советую, если просят. Но окончательные решения и действия — за ними.
И знаете, что самое странное? Когда я перестала всех спасать, люди не стали меньше меня уважать. Наоборот. Оказалось, что границы и умение сказать нет не делают человека плохим. А делают его... настоящим.
❤️ Я всегда оставляю в историях место — для вас. Подписывайтесь, если хочется возвращаться к тому, что отзывается.
Анонимно поделиться своей историей, вы можете на почту spletniya@gmail.com
Читайте так же: