Запах вишневого пирога, который Настя так старательно пекла с утра, теперь смешивался с едким дымком пригоревших краев. Она выдернула противень из духовки, швырнула прихватку на стол и вздохнула. Руки дрожали. Не от жара, а от предчувствия. Сегодня приезжали родители Кирилла. Его мать, Галина Степановна, всегда умудрялась превратить любой визит в испытание на прочность.
Дверь захлопнулась на кухне. Вошел Кирилл, лицо напряженное, будто он нес невидимую тяжесть.
– Готово? Машина уже на подъезде. Стоят, ждут.
– Пирог немного пригорел, – Настя кивнула на противень. – Но внутри, думаю, ничего. Чайник вот-вот закипит.
– Главное, чтобы маме понравилось, – пробормотал Кирилл, нервно поправляя воротник рубашки. – Она устала с дороги. Шесть часов за рулем.
Настя мысленно скривилась. Шесть часов папиного "Крузака" по отличной трассе – не экспедиция в тайгу. Но вслух промолчала. Спорить было бесполезно. Кирилл перед матерью всегда превращался в послушного мальчика, готового оправдываться за каждый пылинку в их скромной однушке.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Настя вытерла руки о фартук, глубоко вдохнула и пошла открывать. За порогом стояла Галина Степановна. Высокая, подтянутая, в дорогом, но безвкусном ярко-розовом костюме. Ее глаза, холодные и оценивающие, мгновенно просканировали крохотный коридорчик. За ней маячил отец Кирилла, Николай Иванович, сдержанный, с покорным выражением лица, и тащил две огромные сумки на колесиках.
– Ну, вот и добрались! – Галина Степановна не улыбалась. Она шагнула внутрь, едва коснувшись Настиных щек холодными губами в подобии поцелуя. – Ох, и наездились же мы! Николай, не стой как столб, заноси вещи! Куда тут можно приткнуть? Кирюша, помоги отцу!
Она прошла в единственную комнату, совмещавшую в себе и гостиную, и спальню. Настя старалась держать идеальный порядок, но под пристальным взглядом свекрови каждая вещь вдруг казалась лишней, неуместной.
– Уютненько, – произнесла Галина Степановна, но интонация говорила ровно об обратном. Она ткнула пальцем в диван, на котором спали Настя с Кириллом. – А это что за раскладушка? На этом и спите? Ужас какой-то! Здоровье угробить можно! Кирюшенька, как ты только тут живешь?
– Нам нормально, мам, – Кирилл поспешно подхватил одну из сумок отца. – Удобный диван, ортопедический матрас.
– Ортопедический? – Галина фыркнула. – Больше похоже на доску. А где мы спать будем? В этой… коробке из-под спичек? – Она обвела комнату презрительным взглядом.
– Мы поставили вам раскладушку, Галина Степановна, – тихо сказала Настя, указывая на сложенную конструкцию у балкона. – Там же балкон, можно вещи сложить. А мы… мы на кухне как-нибудь разместимся. Или на полу.
Свекровь медленно повернулась к ней.
– На кухне? На полу? Это что за дикость? Ты серьезно, Настя? Мы приехали в гости, а не на вокзал ночевать! Кирюша, ты слышишь? Твоя жена предлагает твоей матери спать на полу!
Кирилл покраснел.
– Мам, ну что ты… Настя не это имела в виду. Мы все устроим. Сейчас разберемся. Настенька, чайник уже кипит?
– Кипит, – коротко ответила Настя, чувствуя, как ком обиды подкатывает к горлу. Она повернулась и пошла на кухню.
За ее спиной завязался шепот:
– Кирюшенька, ну как ты здесь живешь? Воздуху не хватает! И запах какой-то… не пойму. То ли пирог пригоревший, то ли еще что. Она что, готовить не умеет?
– Мама, ну что ты… Пирог нормальный. Просто Настя нервничает, вы же приехали…
– А я что, страшная? Я приехала сына навестить! А она должна быть рада! Хозяйка должна гостей встретить как положено! А у нее вид, будто мы ее обокрали!
Настя включила воду на полную мощность, чтобы заглушить разговор. Руки тряслись. Она поставила на стол чашки, блюдца, выложила пирог, нарезанный на аккуратные кусочки. Кирилл вошел, оглядываясь с виноватым видом.
– Помочь? – спросил он без особой надежды.
– Все готово. Зови их.
Галина Степановна и Николай Иванович устроились за столом. Свекор кивнул Насте благодарно, свекровь же лишь скользнула взглядом по угощению.
– Вишня? – спросила она, ковыряя вилкой в куске. – Мороженая, наверное? Сейчас не сезон.
– Да, мороженая, – подтвердила Настя, садясь напротив. – Но ягодки хорошие.
– Мороженое – оно и есть мороженое, – отрезала Галина. – Ни вкуса, ни запаха. Настоящая вишня должна быть сочной, кисло-сладкой… А это каша какая-то. Николай, ты сахар положил? У тебя же диабет!
Николай Иванович виновато убрал ложку из сахарницы.
– Забыл, Галя. Спасибо, что напомнила.
– Всегда забываешь! – Галина Степановна повернулась к Кириллу. – Кирюша, как работа? Начальство не достает? Зарплату вовремя платят?
– Все нормально, мам. Проект сложный, но справляемся. Зарплата вовремя.
– А то! – Она многозначительно посмотрела на Настю. – Содержать семью – дело нелегкое. Особенно когда квартира такая… тесная. Надо стремиться к лучшему, Кирюшенька. Не засиживаться на месте. Вот у Сергея, сына Людмилы Петровны, уже трешку купили. Ипотеку, конечно, но зато просторно! А тут… – Она снова окинула комнату критическим взглядом. – Дышать нечем.
Настя молча налила чай. Кирилл заерзал на стуле.
– Мам, ну хватит. Мы здесь живем не так уж и давно. Все впереди.
– Впереди! Впереди! – Галина Степановна махнула рукой. – А годы-то идут. Детей когда заведете? Или в этой клетке собираетесь размножаться? Ребенку нужен простор, воздух! И отдельная комната! А тут где? На балконе?
Настя сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Кирилл бросил на нее умоляющий взгляд: "Потерпи".
– Дети – это серьезно, – тихо сказала Настя. – Мы пока не готовы.
– Не готовы! – фыркнула свекровь. – Вам уже за тридцать! Какая неготовность? Боязно, что ли? Или денег жалко? На себя тратить – не жалко, а на ребенка… – Она отхлебнула чай и поморщилась. – Ой, какой крепкий! И горький! Ты что, чай не умеешь заваривать? Кирюша, ты как это пьешь? Желудок себе посадишь!
Настя встала.
– Я разбавлю кипятком, Галина Степановна.
– Не надо! – отрезала та. – Лучше новый сделай. Правильно. Чай должен настаиваться, но не перестаиваться! И сахару поменьше. Для фигуры вредно.
Настя молча взяла чашку свекрови и пошла на кухню. За ее спиной снова поплыл шепот, на этот раз громче:
– Видишь? Никакой хозяйственной сметки! И чай не умеет заварить, и пирог пригоревший, и в квартире – хоть святых выноси! И детей заводить не хочет! Кирюшенька, да как ты с ней живешь? Она же тебя в гроб загонит! Настоящая хозяйка должна гостей встретить, накормить, спать уложить! А эта? На кухне спряталась! Звони ей, скажи, чтоб шла сюда! Нечего киснуть!
Настя замерла у плиты, держа в руках чашку. Кипяток из чайника плеснул ей на руку, но она даже не почувствовала ожога. В ушах стоял гул. "Настоящая хозяйка… Настоящая хозяйка…" Эти слова, произнесенные с таким презрением, звенели, как удары молотка по стеклу.
Она медленно поставила чашку на стол. Подошла к раковине. Посмотрела в окно на серое небо. И вдруг все стало на свои места. Ясность, холодная и безжалостная, накрыла ее с головой. Она сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок. Подошла к маленькому шкафчику в прихожей, где лежали ее документы и кошелек. Достала вместительную сумку-шоппер, которую брала на рынок. Прошла в комнату.
Трое за столом замолчали, уставившись на нее. Кирилл нахмурился.
– Настя? Что ты?
– Я ухожу, – сказала она спокойно, даже тихо, но так, что слова прозвучали на удивление четко в наступившей тишине.
Галина Степановна опешила на секунду, потом ее лицо исказилось.
– Куда это? Мы же только приехали! Чаю еще не допили! Ты что, гостеприимству не обучена?
– Именно поэтому и ухожу, – Настя направилась к комоду, где хранилось ее белье и теплые вещи. Она стала методично складывать в сумку самое необходимое: несколько пар носков, теплый свитер, сменное белье, туалетные принадлежности из ванной.
– Ты с ума сошла? – вскрикнула свекровь. – Кирюша! Да скажи же ей что-нибудь! Она что, нас выставить хочет? В день нашего приезда?
– Настя, перестань! – Кирилл вскочил. – Что за представление? Мама устала, она не хотела тебя обидеть!
– Обидеть? – Настя повернулась к нему. Ее глаза были сухими и очень спокойными. – Она не обидела меня, Кирилл. Она просто сказала правду. Я – плохая хозяйка. Не умею заваривать чай. Не умею встречать гостей. Не умею создавать уют в этой "мышиной норке". Не хочу заводить детей в этой "клетке". И главное – я не умею терпеть хамство и неуважение в собственном доме. Поэтому я освобождаю пространство для настоящей хозяйки. Пусть покажет мастер-класс.
Она прошла мимо ошеломленного Кирилла к тумбочке у дивана, достала зарядное устройство для телефона и паспорт.
– Ты куда? – Кирилл схватил ее за руку. – Настя, одумайся! Мама просто волнуется за нас! Она хотела как лучше!
– Отпусти, Кирилл, – ее голос не дрогнул. – Ты слышал, что она сказала? "Настоящая хозяйка должна…" Я не соответствую. Ухожу. Поживите тут втроем. Может, Галина Степановна научит тебя, как правильно жить. А мне надоело быть ученицей, которая вечно не дотягивает.
Она выдернула руку и направилась к двери. Галина Степановна, багровея от бешенства, вскочила.
– Как твоя жена могла уйти в день нашего приезда? Да ты в своем уме, Кирюша? Немедленно звони этой… этой стерве! Верни ее сию же минуту! Как она смеет? Да я ее!..
– Мама, замолчи! – неожиданно рявкнул Кирилл. Он был бледен. – Настя! Подожди! Поговорим!
Но Настя уже открыла дверь. Она обернулась на пороге.
– Говорить не о чем, Кирилл. Ты выбрал. Ты всегда выбираешь. Только теперь выбор – за мной. Я не вернусь. Ключи оставлю под ковриком. Вещи остальные потом заберу. Удачи вам… с настоящей хозяйкой.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. В квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Галины Степановны. Потом раздался ее визгливый крик:
– Кирюша! Да что же это такое? Звони ей! Сию секунду! Требуй, чтобы вернулась! Не может она просто так взять и уйти! Это позор! Позор на весь род! Звони, я сказала!
Николай Иванович устало опустил голову на руки. Кирилл стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, словно не понимая, что только что произошло. Телефон в его кармане был мертвым грузом.
– Мама… – начал он сдавленно. – Ты… ты слишком резко…
– Я? Резко? – Галина Степановна набросилась на него. – Это она резко! Это она нас выставила! В день приезда! Да как она посмела? И ты! Ты стоишь и смотришь! Тряпка! Не мужчина! Немедленно звони ей! Пусть возвращается и извиняется! Идет вонючая тварь! Испортила нам весь приезд!
Кирилл медленно достал телефон. Его пальцы дрожали. Он нашел номер Насти, нажал кнопку вызова. Поднес трубку к уху. Долгие гудки. Гудки. Гудки. Автоответчик.
– Она… не берет, – прошептал он.
– Звони снова! Не переставай звонить! – истерично кричала мать. – Пока не возьмет! Пиши сообщения! Угрожай! Говори, что развод! Пусть знает!
Кирилл тупо тыкал в экран, снова набирая номер. Снова гудки. Он написал сообщение: "Настя, вернись. Поговорим. Мама не хотела тебя обидеть. Все наладим".
Ответа не было. Минуты тянулись, как смола. Галина Степановна ходила по комнате, словно раненый лев, выкрикивая обвинения в адрес невестки, мужа, сына, всей этой "конуры". Николай Иванович молча убрал со стола чашки с недопитым чаем.
– Наверное, к подруге ушла, – наконец пробормотал Кирилл, опуская телефон. – К Лене, наверное. Остынет – вернется.
– Вернется? – заорала Галина. – Ты что, сдурел? Она должна вернуться на коленях! С извинениями! Или ты ее так и примешь? После такого позора? Нет уж! Пусть знает свое место! Ты должен показать, кто в доме хозяин! Немедленно звони ее родителям! Пусть повлияют! Как они дочь воспитали? Хамку и дрянь!
Мысль звонить родителям Насти, всегда относившимся к Кириллу с теплотой, была отвратительна. Он помотал головой.
– Нет, мама. Не буду.
– Не будешь? Ах так? – Галина Степановна вдруг схватилась за сердце. – Ой, Николай! Таблетки! Дайте мне таблетки! Да я сейчас умру от позора и огорчения! Сын родной защищает какую-то… шлюху, которая вышвырнула нас на улицу! Ой, дурно мне! Воды! Дайте воды!
Началась привычная истерика с причитаниями, слезами и обвинениями в черной неблагодарности. Кирилл в полуобморочном состоянии метался между матерью, требующей воды и таблеток, и отцом, который молча указывал ему, где лежит сумка с лекарствами. О Насте, о ее уходе, о собственной растерянности и боли – думать было некогда. Нужно было спасать маму от "приступа".
Прошло несколько часов. Галина Степановна, "успокоившись" после корвалола, улеглась на раскладушку, требуя абсолютной тишины. Николай Иванович устало сидел на единственном стуле, глядя в одну точку. Кирилл стоял у окна, тупо глядя на темнеющий двор. Он снова и снова звонил Насте. Безрезультатно. Отправил еще десяток сообщений – от умоляющих до злых. Тишина.
Тревога, поначалу приглушенная материнской истерикой, начала разъедать его изнутри. А вдруг она не к подруге? А вдруг с ней что-то случилось? Эта мысль заставила его содрогнуться. Он вспомнил ее лицо в последнюю секунду – не злое, не истеричное, а… пустое. Окончательно решенное.
Галина Степановна заворочалась на раскладушке.
– Кирюша… Голова болит адски… И кушать хочется. А холодильник-то у тебя, наверное, пустой? Она же ничего не приготовила? Как же так? Гостей принять, а еды нет? Ты позвони ей все-таки! Скажи, чтоб хлеба купила и молока хоть! Или сама принесла, раз нахамила!
Кирилл стиснул зубы.
– Мама, она не вернется.
– Не вернется? – Свекровь приподнялась на локте. – Как это не вернется? Это ее дом! Ты ее муж! Она обязана вернуться! Обязана! Или ты ей все спустишь? Тогда она сядет тебе на шею окончательно! Нет уж! Звони! Сейчас же!
Этот бесконечный нажим, это требование немедленно что-то делать, ломать, заставлять – окончательно добило его. В нем что-то надломилось.
– ХОРОШО! – крикнул он неожиданно громко, заставив мать вздрогнуть. – Я позвоню! Только… только не сейчас. Она не берет трубку. Позже. А есть… я схожу в магазин. Сейчас.
Он схватил куртку и почти выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Ему нужно было просто вырваться. Из этого ада. Из-под этого пресса. На улице он глубоко вдохнул холодный воздух. Шел мелкий противный дождь. Он бродил по улицам, не замечая ни людей, ни машин. Звонил Насте каждые пять минут. Все те же гудки. Он писал: "Где ты? Отзвонись. Я волнуюсь". "Прости за маму. Пожалуйста, вернись". "Настенька, давай поговорим. Я люблю тебя". "Ты где? Дай хоть знать, что с тобой все в порядке!".
Тишина. Эта тишина пугала его больше всего. Он зашел в круглосуточный магазин, набрал наугад еды – хлеб, колбасу, сыр, молоко, печенье. Расплачиваясь, снова попробовал позвонить. И снова – гудки.
Когда он вернулся, в квартире царило тяжелое молчание. Галина Степановна лежала с закрытыми глазами, но Кирилл знал – она не спит. Николай Иванович молча взял пакет и стал раскладывать продукты на кухне.
– Ну что? – не открывая глаз, спросила мать. – Вернется?
– Не берет трубку, – глухо ответил Кирилл.
– Пиши еще! Напиши, что если не вернется в течение часа, ты меняешь замки и выкидываешь ее вещи на помойку! Пусть знает!
– Мама! – Кирилл не выдержал. – Это же дикость! Я не буду ей такого писать!
– Ах, не будешь? – Галина открыла глаза. В них горел холодный огонь. – Значит, ты выбираешь ее? Вместо родной матери, которая жизнь за тебя отдала? Которая приехала поддержать? И получила такой плевок в лицо? Ну и хорошо! Николай! Собираем вещи! Уезжаем! Пусть живет со своей королевой в этом хлеву! Я больше ноги сюда не ступлю!
Начался новый виток истерики, слез, обвинений в черной неблагодарности. Кирилл сидел на краю дивана, опустив голову в ладони. Его разрывало. Любовь к жене, с которой они прошли через столько всего, и это удушающее чувство долга перед матерью, которая никогда не признавала Настю своей. И этот ужасный, унизительный выбор, который она поставила перед ним здесь и сейчас.
– Мам, не надо… – хрипло проговорил он. – Не уезжайте… Сейчас ночь… Куда вы поедете?
– На вокзал! В гостиницу! Куда угодно! Лишь бы подальше от этого… этого позорища! – Она начала метаться по комнате, хватая свои вещи, скидывая их в сумку. – Николай! Шевелись! Или ты тоже против меня? Все против меня! Все!
Николай Иванович молча начал складывать свои вещи. Кирилл чувствовал себя последним подлецом. Он не мог отпустить мать ночью в неизвестность. Но и вернуть Настю силой, как требовала мать, он не мог. Он был в ловушке.
– Мама, остановись! – в отчаянии крикнул он. – Останьтесь! Я… я поговорю с Настей завтра. Все уладим. Сейчас поздно. Останьтесь, пожалуйста.
– Уладишь? – Галина Степановна остановилась, сверля его взглядом. – Как уладишь? Она должна прийти и извиниться! Передо мной! На коленях! И ты должен показать ей, кто здесь глава семьи! Иначе никакого "улаживания"! Понимаешь?
Кирилл молча кивнул. Что еще он мог сделать? Ему нужно было время. Хотя бы до утра. Чтобы понять. Чтобы дозвониться до Насти. Чтобы уговорить мать не устраивать скандал. Чтобы… чтобы хоть как-то собрать осколки своей жизни.
Галина Степановна, видя его покорность, немного успокоилась.
– Ладно. Остаемся. Но только на одну ночь. И завтра с утра – разговор по душам с твоей драгоценной женой. Я сама с ней поговорю, раз ты не можешь. А теперь… можно хоть поесть? Я с дороги умираю от голода! И чаю нормального! Без твоей мастерицы хоть попить!
Ночь была кошмарной. Кирилл устроился на полу у балкона, накрывшись старым пледом. Галина Степановна храпела на раскладушке. Николай Иванович сопел на стуле, склонив голову на стол. Кирилл не сомкнул глаз. Он вглядывался в потолок, слушал храп и городской шум за окном, и в голове крутилась одна мысль: "Где она? Где Настя?" Он снова и снова звонил. Отправлял сообщения. Умолял, угрожал, клялся в любви. Ответа не было. Ни одного звука.
Под утро, когда за окном посветлело, он услышал шорох. Галина Степановна встала и, шаркая тапками, направилась в крошечную ванную. Кирилл притворился спящим. Он слышал, как она копошится там, громко спускает воду. Потом она вышла и подошла к его "ложу". Он почувствовал на себе ее взгляд. Потом она тихо, чтобы не разбудить Николая Ивановича, зашипела:
– Кирюша! Ты спишь?
Он промолчал, притворяясь.
– Кирюша! – Она толкнула его ногой. – Вставай! Пора действовать! Звони ей! Сейчас самое время! Она, наверное, уже проснулась у своей подруги! Звони! Требуй, чтобы немедленно вернулась!
Кирилл медленно приподнялся. Голова гудела от бессонницы и напряжения.
– Мама… Сейчас шесть утра… Она может спать…
– Пусть встает! – прошипела Галина. – Из-за нее мы все не спим! Пусть знает! Звони! Или я сама позвоню! И скажу ей все, что о ней думаю!
Чтобы избежать нового скандала, Кирилл взял телефон. Набрал номер. Гудки. Гудки. Гудки. Он уже и не надеялся. И вдруг – тишина. Соединение установилось. Сердце Кирилла бешено заколотилось.
– Настя? – выдохнул он. – Настенька? Ты где? Я с ума сойду! Почему не брала трубку?
Тишина в трубке. Потом ее голос, спокойный и усталый:
– Я в порядке. Не волнуйся.
– Где ты? У Лены? – Он вскочил, стараясь говорить тише, чтобы не разбудить отца. Галина Степановна стояла рядом, прислушиваясь, ее глаза горели.
– Нет. Не у Лены. В гостинице.
– В гостинице? Одна? – Его охватила паника. – Зачем? Вернись, пожалуйста! Давай поговорим! Мама… мама тоже волнуется. Она… она не хотела тебя обидеть. Она просто устала с дороги.
В трубке раздался короткий, сухой смешок.
– Не надо, Кирилл. Не оправдывай ее. И не ври. Я слышала, что она говорила за дверью. "Настоящая хозяйка должна…" Я прекрасно все поняла.
– Но… но мы можем все обсудить! – залепетал он. – Я поговорю с мамой! Она успокоится! Вернись! Хоть на часик! Поговорим втроем!
– Втроем? – Настя помолчала. – Нет, Кирилл. Разговор втроем – это когда ты и я против проблемы. А у нас – ты и твоя мама против меня. Я в этом треугольнике – лишняя. И я не хочу быть в нем больше никогда.
Галина Степановна не выдержала.
– Дай трубку! – прошипела она, вырывая телефон из руки сына. – Алло? Настя? Это Галина Степановна! Ты что себе позволяешь? Немедленно прекрати этот цирк и возвращайся домой! Извинись перед нами за вчерашнее хамство и устрой нам нормальный завтрак! Я не намерена терпеть твои выходки!
На другом конце провода наступила тишина. Потом Настя сказала четко, разделяя слова:
– Галина Степановна. Вы – в моем доме. В моей однушке. В которой я хозяйка. Или не хозяйка, по вашему мнению. Поэтому я вас вежливо прошу: освободите мое жилье. Сегодня же. До вечера. Вещи Кирилла пусть остаются. А вы – уезжайте. Обратно в свой город. И не беспокойте меня больше. Никогда.
– Что-о-о? – Галина Степановна оцепенела от возмущения. – Ты… ты мне указываешь? Ты выгоняешь меня? Да как ты смеешь, мразь…
– Трубку, мама! – Кирилл снова выхватил телефон. – Настя! Прости! Она не в себе! Настя?
Щелчок. Настя положила трубку.
Галина Степановна стояла, багровая от ярости, трясясь.
– Слышал? Слышал, что эта стерва сказала? Она меня выгоняет! Из квартиры сына! Кирюша! Ты только посмотри! Вот она какая, твоя "любимая"! Немедленно звони обратно! Требуй извинений! Говори, что мы никуда не уедем! Это твоя квартира тоже!
Но Кирилл не звонил. Он смотрел на телефон, потом на истеричную мать, потом на проснувшегося и испуганно озирающегося отца. В его душе что-то перегорело. Окончательно. Он вдруг понял всю меру унижения, которое Настя терпела годами. И всю глубину своего предательства, когда он раз за разом ставил мать выше жены.
– Нет, мама, – сказал он тихо, но так, что Галина Степановна замолчала, пораженная. – Она права. Это ее квартира. Ее дом. И она имеет право не пускать сюда тех, кто ее оскорбляет. Даже если это моя мать. Мы уезжаем. Сейчас. Собирайте вещи.
Тишина в комнате была оглушительной. Потом раздался леденящий душу вопль:
– Предатель! Ты – предатель! Сынок! Родной кровиночки! Ты ее против меня? Да я тебя на порог не пущу больше! Забыл, кто тебя вырастил? Кто за тебя душу рвал? А ты… из-за какой-то… Да я прокляну тебя! Николай! Ты слышишь? Твой сын нас выгоняет! На улицу! Вон! Из квартиры этой… этой шлюхи!
Николай Иванович молча встал и начал собирать их нераспакованные до конца сумки. Лицо его было каменным. Кирилл, не глядя на орущую мать, стал помогать отцу. Он чувствовал себя пустым. Разбитым. Но впервые за много лет – не виноватым.
Галина Степановна металась между ними, кричала, плакала, угрожала, потом вдруг схватилась за сердце и упала на раскладушку, завывая. Но Кирилл уже не поддавался на это. Он молча дособирал их вещи, вынес сумки в коридор.
– Мама, вставай. Поедем на вокзал. Найдем тебе гостиницу. А потом – на поезд домой.
– Не поеду! Умру здесь! На зло вам всем! – выла она.
– Тогда я вызову скорую, – спокойно сказал Кирилл. – Пусть врачи разбираются с твоим "приступом". А мы с папой уедем.
Это подействовало. Галина Степановна, бормоча проклятия, поднялась. Николай Иванович молча подал ей пальто. Они вышли в коридор. Кирилл запер дверь. Опустил ключ в карман. Впервые за эти сутки он подумал не о матери, не о ее истерике, а о Насте. Где она? Как она? Вернется ли она когда-нибудь в этот опустевший, пропахший чужим гневом и слезами дом? И поймет ли она, что он наконец-то сделал этот невероятно трудный, но единственно возможный выбор? Выбор в пользу их с ней жизни, которую он сам же и разрушил своим малодушием?
Он не знал ответов. Знал только, что везти родителей на вокзал и сажать на поезд – это только начало его долгого пути назад. К Насте. Если она вообще захочет его пустить. А пока он молча шел по лестнице вниз, слушая, как мать за его спиной шепчет отцу: "Видишь? Совсем от рук отбился! Из-за этой… стервы! Ни сына у нас больше нет, Николай! Нету!"
Кирилл не обернулся. Он просто открыл дверь подъезда, впуская внутрь холодный утренний воздух и тонкие лучи пробивающегося сквозь тучи солнца.
Читайте также: