Я до сих пор помню тот день, когда мы с мамой впервые вошли в этот дом. Старый, с облупившейся голубой краской на окнах и заросшим бурьяном участком, он все равно показался мне дворцом. Нашим дворцом. После многих лет скитаний по съемным квартирам, после тесноты и чужих стен, эти шестьдесят квадратных метров казались раем.
— Алинка, ты только посмотри! — мама кружилась посреди пустой комнаты, раскинув руки. — Веранда какая! А тут мы поставим диван, а здесь — мой фикус. Представляешь?
Я представляла. Я уже мысленно сдирала старые обои, красила стены в светлый, почти сливочный цвет, видела, как солнце заливает чисто вымытый пол. На покупку ушли все мои сбережения, накопленные за пять лет работы в городской больнице, и мамина скромная доля. Отчим, Виктор Петрович, в покупке не участвовал, но одобрительно кивал, по-хозяйски оглядывая наши будущие владения.
— Да, место неплохое, — говорил он, похлопывая по косяку. — Рук, конечно, приложить надо. Но ничего, с моим-то опытом мы тут быстро порядок наведем.
Его «мы» тогда меня не насторожило. Я была так счастлива, что готова была делить эту радость со всем миром, а уж тем более с человеком, который сделал маму счастливой после смерти отца.
Ремонт начался почти сразу. Я взяла отпуск за свой счет. Каждый день, с утра до вечера, я была в этом доме. Шкурила, шпаклевала, красила. Мой друг Пашка, строитель от бога, согласился помочь по-соседски. Он показывал, как правильно класть плитку в ванной, как ровнять стены. Я вникала во все, училась на лету. Деньги таяли, как весенний снег. Новые окна, трубы, проводка — все это стоило немало, и я, не задумываясь, вкладывала свою зарплату.
Виктор Петрович появлялся наездами. Приезжал к обеду, привозил маму. Ходил по комнатам, заложив руки за спину, давал ценные указания.
— Алина, что-то ты стену криво затерла. Тут надо было с другого угла начинать, — цокал он языком. — Я бы по-другому сделал.
— Так сделайте, Виктор Петрович, — не выдерживала я, отряхивая руки от пыли. — Вот шпатель, вот смесь.
— Эх, молодость, — вздыхал он. — Мое дело — руководить процессом, стратегически мыслить. А руками махать — это вы, молодые, давайте.
И он усаживался на веранде с газетой, пока я таскала мешки с цементом. Мама смотрела на меня с легким укором.
— Алин, ну что ты так с ним? Он же старше, опытнее. Хочет как лучше.
Я молчала. Что я могла ей сказать? Что его «опыт» заключался в просмотре передач про ремонт по телевизору? Что от его «руководства» у меня только руки опускались? Я не хотела портить маме настроение. Она так радовалась, что у нас теперь есть свой угол, что Виктор Петрович «участвует», «проявляет интерес».
Однажды вечером, когда мы с Пашкой закончили укладывать ламинат в гостиной, я сидела на полу, совершенно без сил.
— Слушай, Алин, — сказал Паша, вытирая пот со лба. — А отчим твой — он хоть копейку вложил?
— Нет, — честно ответила я. — Только советами помогает.
— Ну-ну, — хмыкнул Пашка. — Смотри, Алинка. Советчики — они такие. Потом окажется, что это он тут все построил. Ты чеки-то хоть собирай на всякий случай.
Я отмахнулась. Какие чеки? Мы же семья. Но слова его запали мне в душу. И я, сама не зная зачем, стала складывать все квитанции и товарные чеки в отдельную папку.
Прошло три месяца. Дом преобразился. Он сиял чистотой и свежей краской. Я своими руками сшила шторы, перетянула старые кресла, которые нашла на авито. На участке разбила небольшой огород и цветник. Каждое утро я просыпалась с чувством глубокого удовлетворения: вот он, мой дом, моя крепость, плод моих трудов.
Виктор Петрович в последнее время стал особенно активен. Он привозил своих друзей, водил их по дому, показывая, «как надо делать ремонт».
— Вот тут, видишь, я решил стену не сносить, а укрепить, — басил он, показывая на идеально ровную стену, которую мы с Пашкой выводили неделю. — А плитку в ванной сам выбирал. Итальянский дизайн, между прочим.
Я слушала это, и у меня внутри все сжималось от несправедливости. Но я снова молчала. Ради мамы. Она выглядела такой счастливой рядом с ним, гордо смотрела на своего «хозяйственного» мужа.
Развязка наступила в субботу. Мы решили устроить небольшое новоселье, позвали близких родственников. Стол накрыли на веранде. Все восхищались домом, хвалили меня.
— Алиночка, ну ты и молодец! — говорила тетя Галя, мамина сестра. — Такой домик отгрохала! Просто куколка, а не дом. Одна все на своих плечах вытянула.
Я смущенно улыбалась, а Виктор Петрович, сидевший во главе стола, мрачнел на глазах. Наконец, он не выдержал. Он встал, постучал вилкой по рюмке, привлекая всеобщее внимание.
— Дорогие гости! Я рад всех вас видеть в нашем новом доме. Много сил было вложено, много нервов потрачено. Алина, конечно, помогала, спасибо ей. Но давайте будем честными. Дом достанется тому, кто больше вложил! — он сделал паузу, обводя всех торжествующим взглядом. — А вложил здесь больше всех я! Своим умом, своими связями, своим мужским подходом! Я этот дом поднял с колен, я вдохнул в него жизнь! А бумажки клеить и краской мазать — это не главное. Главное — это организация!
На веранде повисла тишина. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он стоял, напыщенный, довольный собой, и совершенно искренне верил в то, что говорил. Я перевела взгляд на маму. Она сидела, опустив глаза, и тихонько кивнула в знак согласия со словами мужа.
И вот этот ее кивок стал для меня последней каплей. Не его наглая ложь, а ее молчаливое предательство. Вся боль, вся усталость, вся обида, что копились во мне месяцами, прорвались наружу. Но я не закричала, не заплакала. Внутри наступил ледяной штиль.
— Вы правы, Виктор Петрович, — произнесла я ровно и спокойно, вставая из-за стола. — Совершенно правы. Дом действительно достанется тому, кто больше вложил.
Все удивленно посмотрели на меня. Отчим самодовольно ухмыльнулся, ожидая, что я сейчас признаю его «заслуги».
— Именно поэтому, — я подошла к комоду, где лежали мои документы, и достала толстую папку, — я бы хотела прояснить некоторые моменты.
Я открыла папку и выложила на стол первый документ.
— Это договор купли-продажи. В нем четко указано, что восемьдесят процентов первоначального взноса за этот дом были внесены мной лично, из моих личных сбережений. Соответственно, восемьдесят процентов этого дома по закону принадлежат мне. Ваша с мамой доля — двадцать процентов.
Виктор Петрович перестал улыбаться. Его лицо начало медленно вытягиваться.
— А это, — я выложила на стол толстую пачку чеков, квитанций и договоров, — доказательства того, кто вкладывал деньги в ремонт. Окна, двери, сантехника, стройматериалы… Здесь все. Общая сумма — четыреста восемьдесят три тысячи рублей. Все до копейки — мои. Вот банковские выписки, подтверждающие списание средств с моего счета.
Я говорила, а на веранде стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг.
— А это, — я достала телефон и открыла галерею. — Фотографии. Вот я кладу плитку. Вот я таскаю мешки. Вот я крашу потолок. А вот, Виктор Петрович, и вы. Сидите на веранде с газетой. Очень ценный вклад в организацию процесса.
Я повернулась к маме. Она смотрела на меня испуганно, как на чужую.
— Мама, я строила этот дом для нас. Для тебя и для себя. Я мечтала, что мы будем здесь жить вместе, счастливо. Но ты выбрала другого. Ты позволила этому человеку унижать меня, присваивать мой труд и втаптывать в грязь мои старания. Ты сделала свой выбор.
Я глубоко вздохнула и произнесла то, что решила в ту самую секунду, когда она кивнула ему.
— Поэтому я тоже сделала свой выбор. Я не буду здесь жить. Я не хочу делить крышу с человеком, который считает меня бесплатной рабочей силой, и с матерью, которая это поощряет. Я предлагаю вам выкупить мою долю. Восемьдесят процентов от текущей рыночной стоимости дома, плюс четыреста восемьдесят три тысячи за ремонт. Я даю вам на это два месяца.
— Ты… ты что несешь?! — наконец обрел дар речи отчим. — Да откуда у нас такие деньги? Ты нас на улицу выгнать хочешь?
— Ни в коем случае, — холодно улыбнулась я. — Если у вас нет денег, мы продадим дом. Вы получите свои двадцать процентов. Думаю, на комнату в коммуналке вам хватит. Организуете там ремонт своим «мужским подходом».
Он задохнулся от ярости. Мама разрыдалась, закрыв лицо руками.
— Алина, доченька, прости… я не хотела…
— Ты все хотела, мама. Ты просто боялась остаться одна. Но иногда остаться одной лучше, чем жить во лжи.
Я собрала свои документы в папку, взяла сумочку и, не глядя больше ни на кого, пошла к выходу. На улице меня уже ждал Пашка. Он видел все через окно и вышел меня встретить.
— Ну ты даешь, Алинка, — он восхищенно покачал головой. — Я думал, ты промолчишь.
— Я и сама так думала, Паш, — я посмотрела на светящиеся окна дома, который еще час назад был моей мечтой. — Но, видимо, у каждого терпения есть свой предел.
Я села в его машину. Больше я в этот дом не возвращалась. Через два месяца они, конечно, не нашли денег. Дом был продан через суд. Я получила свою долю и купила себе небольшую, но уютную квартиру в новостройке. С мамой мы с тех пор почти не общаемся. Иногда она звонит, плачет, говорит, что Виктор Петрович оказался совсем не таким, каким казался. Я слушаю и молчу. Мне ее жаль, но простить я ее так и не смогла. Предательство близких — это то, что не лечится ни временем, ни ремонтом.
А как бы вы поступили на месте Алины? Стоило ли бороться за свое имущество и справедливость до конца, или нужно было просто уйти, оставив все прошлое позади? Поделитесь вашим мнением в комментариях, мне очень интересно узнать, что вы думаете.