Звонок от мамы в разгар рабочего дня всегда был маленькой тревогой. Не потому, что я не любила с ней говорить, нет. Просто Валентина Ивановна, моя мама, никогда не звонила просто так, поболтать. Её звонок — это всегда было предисловие к какому-то событию.
— Оленька, дочка, привет. Ты не сильно занята? — её голос в трубке звучал преувеличенно-бодро, и я сразу напряглась.
— Привет, мам. Да нет, перерыв как раз. Что-то случилось?
— Ничего не случилось, что ты сразу. Просто мы с отцом хотим вас с Лёшей и Павликом в субботу собрать. У нас. Посидим, поговорим. Вопрос есть один, семейный.
«Павлик» — это мой младший брат Павел. Младший на пять лет, но по ощущениям — на все двадцать. Ему тридцать пять, а он всё ещё был для родителей «Павликом», которому нужна помощь и поддержка.
— Хорошо, мама. Приедем. К обеду?
— Да, часикам к двум подтягивайтесь. Я пирогов напеку.
Я положила трубку, и неприятный холодок пробежал по спине. «Семейный вопрос», связанный с братом, за последние лет десять означал только одно — у Павла опять проблемы, и решать их, скорее всего, предложат мне.
Вечером я рассказала всё мужу. Лёша слушал, помешивая ложкой в своей чашке с чаем, и хмурился. Он знал всю нашу семейную кухню не хуже меня.
— Опять Павлик отличился? — беззлобно, но с долей иронии спросил он. — Что на этот раз? Машину разбил? В долги влез?
— Не знаю, Лёш. Мама не сказала. Но чувствую, что-то серьезное. Она так голос не настраивает из-за мелочей.
— Ну, посмотрим, — вздохнул он и накрыл мою руку своей. — Только ты, Оля, помни: ты им ничего не должна. Ты и так для них сделала больше, чем любая другая сестра сделала бы.
В субботу мы приехали к родителям. Пахло мамиными пирогами с капустой и яблоками — запах детства и уюта, который, впрочем, не мог заглушить витавшее в воздухе напряжение. Отец, Анатолий Петрович, сидел в своем кресле, неестественно прямой, и смотрел в телевизор, который был выключен. Мама суетилась на кухне. Павел уже был там. Он сидел за столом, понурив голову, и ковырял вилкой скатерть. Выглядел он, надо сказать, неважно: бледный, с темными кругами под глазами.
— О, приехали! — мама выплыла из кухни с подносом. — Раздевайтесь, проходите, садитесь.
Мы сели за стол. Разговор не клеился. Мама разливала чай, подкладывала нам пироги. Отец откашлялся и наконец выключил невидимый телевизор своим взглядом.
— В общем, так, — начал он без предисловий, своим обычным командирским тоном. — Собрал я вас не чай пить. Дело серьезное. У Павла… большие неприятности.
Я посмотрела на брата. Он даже не поднял головы.
— Какие неприятности, пап? — спросила я, хотя сердце уже сжалось в предчувствии.
— Долги, — коротко бросил отец. — Он бизнес свой открывал, вы знаете. Кофейню эту модную. Вложился, взял кредиты, занял у людей… А дело прогорело. Теперь кредиторы требуют деньги назад. И требуют жестко.
В комнате повисла тишина, которую нарушало только тиканье старых часов на стене.
— И… какая сумма? — осторожно спросил Алексей.
Отец посмотрел на него исподлобья. Он никогда особо не жаловал моего мужа, считая его слишком правильным и «не своим».
— Большая сумма, — отрезал он. — Не для твоих ушей.
— Два миллиона, — тихо пробормотал Павел, не отрывая взгляда от скатерти.
Я ахнула. Два миллиона! Откуда у него могли взяться такие долги? Его кофейня была крошечной, и я была уверена, что он не вкладывал туда и десятой части этой суммы.
— Паша, как? — вырвалось у меня.
— Оля, не сейчас, — вмешалась мама. Она села рядом со мной и взяла меня за руку. Её ладонь была холодной и влажной. — Не в том сейчас дело, как. Дело в том, что делать. Мы с отцом всю ночь не спали, думали. Продать нам нечего. Квартира эта — единственное жилье. Пенсии наши ты знаешь какие.
Она сделала паузу, набираясь духа. Я смотрела на неё и уже понимала, к чему она ведёт. К чему они оба вели всё это время.
— В общем, дочка… — продолжил отец, глядя мне прямо в глаза. — У нас ведь дача есть. Наша с матерью отрада. Мы её на вас двоих пополам оформили, помнишь? По дарственной. Чтобы потом не делить ничего.
— Помню, — прошептала я.
— Так вот. Мы решили. Дачу надо продавать. Чтобы Павлика из этой ямы вытащить. Иначе беда будет. Люди там серьезные, они не шутят.
Я молчала, переваривая услышанное. Дачу было жалко, конечно. Там прошло всё моё детство. Но если это единственный выход, чтобы спасти брата…
— Хорошо, — кивнула я. — Если надо — значит, надо.
Мама облегченно выдохнула и сжала мою руку сильнее. Отец заметно расслабился в своем кресле. Даже Павел, кажется, перестал буравить скатерть. Но я ошиблась. Главное было впереди.
— Вот и славно, что ты всё понимаешь, дочка, — сказала мама с дрожью в голосе. — Только… тут вот какое дело. Дача сейчас стоит… ну, миллиона четыре, если повезёт. Это как раз покроет долги Паши и ещё немного останется на переезд и первое время.
— То есть… — я не сразу поняла.
— То есть вся сумма от продажи пойдёт на погашение долгов, — закончил за неё отец. — Твоя доля, Оля, тоже.
Я медленно отняла свою руку от маминой. Мне показалось, что я ослышалась.
— Как… моя доля?
— Ну а как иначе? — развел руками отец. — Двух миллионов не хватит. Нужно четыре. Два твоих, два наших, которые мы бы Паше отдали. Вот и получается, что вся дача уйдёт на его долги.
— Постой, пап, — я встала, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — Я не понимаю. При чём здесь моя доля? Долги у Паши. Почему я должна отдавать своё наследство, чтобы покрыть его долги?
— Потому что мы семья! — рявкнул отец, тоже поднимаясь. — Потому что он твой брат! Он в беде, а ты о деньгах думаешь? У тебя, слава богу, всё хорошо! Муж есть, работа, квартира своя. Ты на ногах стоишь крепко. А он? Он пропадёт!
— Оленька, доченька, не сердись, — запричитала мама, хватаясь за сердце. — Мы же не со зла. Ну, войди в положение. Он же наш сын, твой брат. Мы не можем его бросить. Ты же сильная, ты справишься. Вы с Лёшей заработаете ещё. А Павлику сейчас помощь нужна, как никогда.
Я смотрела на них — на своего грозного отца, на плачущую мать, на съёжившегося в кресле брата — и не верила своим ушам. Они всерьёз. Они действительно считают это нормальным. Отобрать у меня то, что принадлежит мне по праву, чтобы заткнуть очередную дыру, которую проделал в семейном бюджете их непутевый сын.
— А почему он молчит? — я повернулась к Павлу. — Пусть он скажет! Паша, ты считаешь это справедливым?
Он наконец поднял на меня свои мутные глаза. В них не было ни стыда, ни раскаяния. Только усталость и какая-то тупая надежда.
— Оль, ну а что мне делать? — промямлил он. — Они правы. Ты же сестра. Помоги. Я потом… потом отдам как-нибудь.
«Потом» — это было его любимое слово. Сколько раз я слышала это «потом»? Когда давала ему денег на «начало своего дела», когда оплачивала его штрафы, когда выкупала из ломбарда заложенные им мамины украшения. Это «потом» никогда не наступало.
— Нет, — сказала я тихо, но так, что тиканье часов снова стало слышно. — Нет. Я не согласна.
Мама ахнула. Лицо отца побагровело.
— Что значит «не согласна»? — прорычал он. — Я сказал, так и будет!
— Это и моя дача тоже, — мой голос начал дрожать, но я старалась держать себя в руках. — Вы сами мне её подарили. Это моя собственность. И я не собираюсь отдавать её на погашение долгов Павла. Это его долги, пусть он их и отдаёт. Пусть продаёт свою машину, ищет вторую работу, договаривается с кредиторами. Почему я должна расплачиваться за его безголовость?
— Ты… ты нам не дочь после этого! — закричал отец, стукнув кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули.
— Анатолий, перестань! — взмолилась мама, обращаясь к нему, а потом снова ко мне: — Оленька, подумай! Ты же семью рушишь! Из-за каких-то денег!
Тут вмешался Лёша, который до этого сидел молча, давая мне возможность высказаться.
— Валентина Ивановна, Анатолий Петрович, простите, что вмешиваюсь, — начал он спокойно и рассудительно. — Но это не «какие-то деньги». Это два миллиона рублей. Это стоимость однокомнатной квартиры. Ольга двадцать лет работала, мы во всём себе отказывали, чтобы детям помочь. А Павел… он когда-нибудь работал по-настоящему? Он никогда ни за что не отвечал. И если вы сейчас снова решите за него все проблемы, он никогда и не научится.
— Молчи, зять! — оборвал его отец. — Не тебе нас учить, как детей воспитывать! Это наше семейное дело!
— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри всё замерло. — Раз это ваше семейное дело, решайте его без меня. Продавайте дачу. Свою половину отдавайте Павлу. А мою долю, будьте добры, переведите мне на счёт. Два миллиона. Как договаривались.
Я взяла свою сумку и пошла к выходу. Лёша поднялся за мной.
— Оля! Стой! Куда ты? — кричала мне в спину мама.
— Предательница! — донеслось от отца.
Я не обернулась. Мы вышли из подъезда и сели в машину. Только там, в тишине салона, меня накрыло. Слёзы полились сами собой — горькие, обиженные слёзы. Лёша обнял меня за плечи и просто сидел рядом, пока я не успокоилась.
— Они не понимают, — шептала я. — Они просто не понимают, как это несправедливо. Всю жизнь так. Ему — всё, а мне — «ты же сильная, ты справишься».
Следующая неделя превратилась в ад. Мне звонили по очереди. Мама плакала в трубку, говорила, что у отца подскочило давление, что я доведу их до могилы. Отец звонил один раз, молча дышал в трубку и потом сказал: «Я от тебя такого не ожидал» — и повесил трубку. Звонил даже Павел.
— Оль, ну ты чего? — говорил он своим обычным ноющим тоном. — Ну войди в положение. Мне реально плохо. Ну дай денег, а? Хоть немного. Я всё верну.
Я молча нажала отбой. И заблокировала его номер. Я приняла решение, и отступать не собиралась. Через неделю я сама позвонила отцу.
— Пап, я нашла риелтора. Он говорит, что дачу можно продать быстро, если немного уступить в цене. Я готова. Высылайте мне документы, я подпишу доверенность на продажу. И номер счёта, куда перевести мою долю, я вам скину сообщением.
Отец долго молчал.
— Ты… серьёзно? — спросил он наконец.
— Абсолютно, — ответила я ровно. — Это моё окончательное решение.
Продажа дачи заняла около двух месяцев. Всё это время мы с родителями не общались. Я знала от тётки, что они отдали свою половину денег Павлу. Ему этого, конечно, не хватило. Пришлось продать машину, залезть в новые долги, но уже под меньшие проценты, в банке. Кредиторы от него на время отстали. Он устроился на работу. Курьером. Впервые в жизни на настоящую, ежедневную работу с восьми до пяти.
А потом на мой счёт поступила сумма. Ровно два миллиона. Я смотрела на цифры в приложении банка и не чувствовала радости. Только какую-то горькую пустоту. Мы с Лёшей не стали тратить эти деньги. Мы открыли счёт на имя нашей дочери, которая как раз заканчивала школу и собиралась поступать в институт. На её будущее образование.
Прошло около полугода. Однажды вечером раздался звонок с незнакомого номера. Я ответила.
— Оля? Это мама.
Её голос был другим. Тихим, уставшим, без прежних властных ноток.
— Да, мам, слушаю.
— Как вы там? Как внучка? Готовится к экзаменам?
— Готовится. Всё хорошо. Как вы?
Она помолчала.
— Да так… потихоньку. Отец хворает. Я одна на хозяйстве. Павлик… работает. Устаёт сильно, жалуется. Говорит, жизнь несправедлива.
Я усмехнулась про себя.
— Жизнь вообще сложная штука, мама.
— Да… — вздохнула она. — Ты это, Оленька… ты на нас не сердись. Старые мы, глупые. Думали, как лучше…
— Я не сержусь, мам, — сказала я, и это было правдой. Обида ушла, осталась только грусть. — Просто я тоже хочу, чтобы вы меня поняли. Я не банкомат. Я ваша дочь. Такая же, как и он.
В трубке снова повисла тишина.
— Ты приедешь на выходных? Пирогов бы испекла…
— Посмотрим, мама. Если получится.
Я положила трубку. За окном шёл снег. Лёша вошёл в комнату, обнял меня.
— Мама? — спросил он.
— Мама, — кивнула я. — Кажется, она начинает что-то понимать.
Может быть, это был первый шаг к примирению. А может, и нет. Но одно я знала точно: в тот день, на том семейном совете, я впервые в жизни по-настоящему защитила себя. И эта победа стоила дороже любых денег и наследств. Я отстояла своё право быть не только «сильной», но и просто счастливой.
Вот такая история, друзья. Иногда самые близкие люди ставят нас перед самым сложным выбором, и приходится защищать то, что по праву твоё. А как бы вы поступили на месте Ольги? Стоит ли всегда жертвовать собой ради семьи, даже если эта жертва кажется вам несправедливой? Поделитесь своим мнением в комментариях, очень интересно будет почитать.