Глава 50
– Что тут у нас интересного? – военврач Жигунов вошёл в операционную, и его взгляд, привыкший к суровым реалиям прифронтового госпиталя, где каждый день – это борьба за жизнь с ограниченными ресурсами, тут же зацепился за незнакомую женщину.
Она стояла у стола, излучая спокойную уверенность, словно стала центром гравитации в этом хаосе. Была среднего роста, с приятной, – не полной и не слишком худой, – фигурой, которая казалась идеально сбалансированной для такой напряжённой работы. В Гардемарине, помимо его воли и базирующийся исключительно на гормонах, проснулся прежний бабник, давно запертый под замком рутины и ответственности. В нём пробудился старый охотничий инстинкту. Хирург с нескрываемым интересом, почти любопытством, посмотрел на незнакомку, пытаясь уловить каждую деталь её облика, словно разгадывая сложную медицинскую загадку.
– Денис, разреши тебе представить, – несколько церемонно, с лёгким намёком на строгость, произнесла доктор Прошина, давая понять голосом, чтобы Гардемарин немедленно прекратил распускать слюни и взял себя в руки. Она, как опытный дирижёр, пыталась вернуть оркестр в нужное русло. – Ольга Николаевна Комарова, сердечно-сосудистый хирург. Она гражданский специалист, временно прикомандирована к нам, чтобы усилить нашу команду.
– Очень приятно познакомиться, Денис Жигунов, хирург общей практики, – отрекомендовался Гардемарин, его голос звучал чуть глуше обычного, он даже не дождался, пока Екатерина Владимировна за него это сделает, стремясь сократить дистанцию.
– Взаимно, коллега, – сказала новенькая, и по телу хирурга Жигунова прокатилась приятная дрожь, словно лёгкий электрический разряд. Голос у неё оказался бархатный, чуть низковатый для женщины, но такой… глубокий и обволакивающий, как тёплое одеяло в холодную ночь. Жигунов аж нервно сглотнул, поспешно отведя взгляд от её бюста, который, казалось, притягивал его взгляд магнитом.
В этот момент все остальные представительницы прекрасного пола, включая медсестру Каюмову, которая обычно привлекала его внимание, и даже доктора Прошину, для него внезапно почти перестали существовать. Денис попытался скинуть окутавший его туман очарования тем, что резко переключился на лежащего на операционном столе человека, пытаясь сосредоточиться на работе.
– Иван Антонов, 25 лет, проникающее осколочное ранение грудной клетки. Судя по направлению раневого канала и показаниям жизнедеятельности, осколок попал в сердце, – сухо, почти отстранённо, сообщила доктор Прошина, от взгляда которой не укрылись эмоции Жигунова. Ей это было крайне неприятно: она от Дмитрия Соболева знала, сколько сил пришлось потратить ему, не считая самого Дениса, чтобы тот наконец обрёл семью и остепенился. «Сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит», – с горечью подумала она, наблюдая за его поведением.
– Что ж, будем работать, – спокойно, но твёрдо сказала доктор Комарова, её голос прозвучал как не терпящий возражений приговор, словно она уже видела весь ход операции наперёд.
Все три доктора прекрасно понимали: оборудования прифронтового госпиталя было катастрофически недостаточно для такого серьёзного и сложного хирургического вмешательства. В этом случае очень бы пригодилась система для интервенционной визуализации или, иначе говоря, ангиограф, с помощью которого под воздействием рентгеновского излучения можно с ювелирной точностью визуализировать просвет сосудов и полостей сердца, определить точное положение осколка. Но откуда такому дорогостоящему прибору здесь взяться? Каждый стоит многие миллионы рублей, и ни один высокопоставленный военный не разрешит отправлять подобное оборудования в прифронтовую зону из опасения, что тут его попросту угробят. Много ли надо сложнейшей технике, чтобы выйти из строя? Пара крошечных осколков, случайное падение или перепад напряжения – и ремонт на сотни тысяч, а то и миллионы.
Операционная задышала внутренним напряжением, воздух стал густым от невысказанных опасений. Доктор Комарова встала справа от пациента – идеальное, выверенное положение для торакотомии, позволяющее максимально эффективно работать. Анестезиолог Пал Палыч Романенко сел у изголовья раненого, его глаза неотрывно следили за параметрами на мониторе. Давление было нестабильно, сатурация падала с каждой секундой, угрожая жизни. Ольга Николаевна коротко кивнула, её взгляд был сосредоточен, как у снайпера перед выстрелом.
– Начинаем. Скальпель.
Хирург Жигунов, ассистируя слева, – он по такому случаю даже попросил Полину постоять в сторонке и сам занял её место, желая быть ближе к центру событий, – ловко, почти инстинктивно подал инструмент. Первый разрез пошёл вдоль четвёртого межреберья, точно по намеченной линии. Ольга Николаевна уверенно проводила торакотомию или вскрытие грудной полости, стремясь получить к сердцу. Из-за сильного отёка мышцы разошлись тяжело. Пришлось использовать электрохирургический коагулятор, чтобы пройти глубже без дополнительной кровопотери, прижигая мелкие сосуды. Денис подавал зажимы с отточенной скоростью, его движения также были безупречны, – он старался произвести на новенькую впечатление.
– Расширитель, – произнесла Комарова, её голос был спокоен, несмотря на нарастающее напряжение.
После установки реберного расширителя грудная клетка раскрылась. Воздух с шипением вышел из плевральной полости – левосторонний пневмоторакс. Доктор Комарова только хмыкнула: так и думала, её диагноз подтвердился. Тут же ввели дренажную трубку, восстановив частичную экскурсию лёгкого, чтобы пациент мог хоть немного дышать. Сердце визуализировалось слабо – обильно подтекало из перикарда. Пришлось экстренно его вскрыть, аспиратор заработал с надсадным, булькающим звуком, отсасывая жидкость. Из полости вылилось около трети литра.
– Тампоны. Сюда, аккуратнее... Вот он.
Осколок – неровный, с зазубринами, длиной около трёх сантиметров – торчал у основания левого желудочка, в области верхушки сердца. Повреждение шло через миокард с выходом во внутреннюю полость. Образовалась псевдоаневризма, вот почему параметры были так нестабильны, угрожая коллапсом в любой момент. Доктор Комарова сказала:
– Готовьте шовный материал, 6-0. И зажим на нижнюю полую, быстро. Останавливаем циркуляцию.
Доктор Жигунов осторожно наложил зажим. Давление у пациента упало почти до нуля, на мониторе показалась почти прямая линия. Это было запланировано – критический момент, в который сердце останавливают, чтобы зашить смертельное отверстие. Работа пошла буквально на секунды, каждая из которых была на вес золота: ассистенты раздвинули края раны, Комарова уверенно, без единого лишнего движения накладывала швы, стараясь не прорвать ослабленный миокард, который мог не выдержать.
– Шов готов. Проверяем герметичность.
Прошина ввела 50 мл физиологического раствора – ни капли не просочилось наружу, шов держал идеально. Сердце промыли тёплым раствором калия, сняли зажим, готовясь к самому важному.
– Заводим! – сказал анестезиолог, вводя адреналин и атропин.
Доктор Комарова взяла дефибриллятор. Обозначила мощность, подала разряд. Секунда, две – сердце молчало, словно замерло в ожидании. Третья – и дрогнуло. Слабая, но уверенная волна сокращения медленно пошла по миокарду, и монитор ожил, показывая первые признаки жизни. Доктора Жигунов и Прошина выдохнули облегчённо, Комарова даже не изменилась в лице, сохраняя полное самообладание.
– Давление стабилизируется, – сообщил Пал Палыч. – Сто тридцать на восемьдесят. Сатурация 95. Дышит.
Работа шла дальше, уже более спокойно, но не менее сосредоточенно. Дренаж установили окончательно, перикард частично закрыли, чтобы избежать осложнений. Грудную клетку ушивали послойно. Операция завершилась через два часа от начала – тот редкий случай, когда в условиях прифронтового госпиталя, с его ограниченными ресурсами, удалось восстановить сердце при прямом осколочном ранении.
Когда пациента перекладывали на каталку, доктор Комарова только теперь позволила себе снять маску, обнажив усталое, но удовлетворённое лицо, и устало опереться на край стола, чувствуя, как напряжение покидает тело.
– Жить будет, – коротко бросила она, её голос был хриплым от усталости. – Отдыхаем или сразу следующего?
– Давайте следующего, – спокойно, без тени сомнения ответила Екатерина Владимировна с уважением посмотрев на новенькую. – У нас на очереди ещё двое с ранением живота и один с минно-взрывной травмой, времени на отдых нет.
– Работаем, коллеги, – сказала Ольга Николаевна, выпрямляясь и готовясь к новому вызову.
Гардемарин бросил на неё полный восхищения взгляд. Из-под хирургической шапочки выбились несколько прядей тёмных волос, на кончиках влажных от пота, но даже это придавало ей особенное, небрежное очарование, подчёркивая естественную красоту. Глаза – серо-зелёные, ясные, проницательные – не оставляли сомнений: перед ним женщина сильная, красивая, смелая, способная выдержать любые испытания. В её взгляде не было ни растерянности, ни суеты, а только сосредоточенность и спокойная, непоколебимая решимость.
Денис отметил, как мягко, но уверенно двигались её пальцы, как точно она держала инструмент, – словно у неё внутри был свой ритм, отдельный от тревожных сигналов монитора и металлического лязга инструментария, который мог бы сбить с толку любого неопытного медика. На лбу проступила испарина, тонкая морщинка между бровей появлялась и исчезала, когда она вглядывалась в рану, но даже усталость не портила её лица – наоборот, добавляла выразительности, делая более притягательным.
Гардемарин поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд от этой женщины. В ней не было ничего показного – ни макияжа, ни украшений, только глаза и руки, в которых она держала сердце раненого, и это было куда более притягательно. В эти минуты он совершенно позабыл о своей семье, оставленной в Саратове, о жене и детях, и думал лишь о том, как бы поближе пообщаться с доктором Комаровой, узнать её получше. Но прошёл ещё час, потом другой и третий, а поговорить на темы, не касающиеся медицины, всё не удавалось: операции следовали одна за другой, и доктор Жигунов поражался работоспособности этой хрупкой женщины – сердечно-сосудистого хирурга, которая, казалось, не знала усталости.
***
Поздно вечером, когда они встретились в тесной, но уютной комнате жилого модуля, доктор Прошина, не выдержав, рассказала Соболеву об утреннем поведении Гардемарина. Дмитрий чем дольше слушал, тем больше мрачнел. Дважды отрицательно покачал головой, видимо внутренне оценивая поступки своего друга, которые казались ему совершенно неприемлемыми. Когда Екатерина Владимировна замолчала, некоторое время ничего не говорил, переваривая услышанное.
– Дима, нужно с этим что-то делать, – сказала Прошина.
– Что делать, Катюша? – устало спросил Соболев, которого, честно признаться, Жигунов страшно утомил своими выходками, которые повторялись с завидной регулярностью. Всего на несколько месяцев он превратился в идеального семьянина, который даже на сторону не посмотрит, а тут словно матёрый котяра – усы торчком, хвост распушил и готов тереться о предмет своего желания всеми частями тела, забыв обо всём на свете. Стоило Дмитрию представить такое, как он скривился от отвращения.
– Не знаю, милый, но ведь мы не можем оставить это просто так, пустить на самотёк.
– Подожди, чего ты волнуешься? Ну, пооблизывался Гардемарин на новенькую. Пройдёт у него, с ним такое случается. Седина в бороду, бес в ребро. Перебесится, хотя…
– Хотя ему 46 лет, а ума как не было, так и нет, – жёстко, с нотками раздражения, сказала Прошина. – Слушай, может, его отправить домой в отпуск? Побывает у своих, помилуется с супругой, вспомнит о своих обязанностях.
– Они не женаты.
– Как это? Я думала… – Екатерина Владимировна была искренне удивлена.
– Денис то ли дважды, то ли трижды делал ей предложение, она каждый раз находила повод для отказа, – объяснил Соболев.
– Почему? То есть поселиться в его квартире с детьми, один из которых усыновлённый, получать его деньги, – это ничего, а замуж… – начиная нервничать, проговорила доктор Прошина, её голос повысился.
– Нет, она совершенно не меркантильная особа, если ты об этом. Просто дала возможность Жигунову окончательно избавиться от своего желания тащить в постель первую попавшуюся даму, прости за откровенность, – перебил Соболев, пытаясь успокоить её.
– Видимо, так им и не суждено стать законными супругами, если Денис будет продолжать в том же духе. А если ещё его девушка…
– Она твоя тёзка.
– Если Катя узнает, как он тут себя ведёт, – закончила Прошина, её голос звучал угрожающе.
– Милая, послушай, – Соболев взял любимую за руку, нежно поглаживая её. – Рано делать выводы. Давай подождём хотя бы неделю, а там видно будет. Если Гардемарин и дальше станет клинья к доктору Комаровой подбивать, мы что-нибудь придумаем. Хорошо?
– Хорошо, – вздохнула доктор Прошина, немного успокоившись, но всё ещё с тревогой в глазах.