Кукушки. Глава 39.
Любава спешила к больным, когда от плетня отделилась тёмная тень и знакомый голос Дмитрия Ивановича грозно спросил:
-Не поздновато ли для прогулок, душа моя?
Любава охнула от неожиданности и страха и не удержавшись заторощилась на бывшего стрельца.
-Испугал, охальник, аж дыхание в зобу спёрло, подкрался, как тать, а ну как померла бы я от страха?
-Не ругай меня, любушка моя, стосковался мочи нет, вот и решился тебя навестить, да и хворь на убыль пошла, хворых не было боле, лично все избы в Кокушках проверил.
-Это хорошо, радостно мне от того, что закончилось всё, вот бы поскорее домой вернуться, да службу провести, как полагается, -ответила ему Любава, высвобождаясь из его рук, -только сдаётся мне, что до первого мороза да снега ждать придётся, а иначе быть возврату болезни.
-Сколь нужно, столь и ждать будем, -стрелец снова попытался обнять её, и она покорно замерла, чувствуя, как под рубахой бьётся его сердце.
-Что за дела у тебя такие, полуночные? –спросил он. Уже зная причину отсутствия её в избе с больными. Словоохотливый Егорка всё успел и баню подтопить и к стрельцу доложить о появившейся незнакомке. Сделал он это не со зла, во всём любил порядок и раз сказано было Дмитрием Ивановичем, что никому не следует уходить из деревни и никого не принимать в неё, так тому и быть. Любава затихла, решая про себя стоит ли рассказать стрельцу правду, а пока она думала, тот загадал, если расскажет о незнакомке, значит жить им вместе долго и счастливо сколь Бог отведёт, слово ей поперёк не скажет, любить будет пуще прежнего, а коли обманет - не судьба, гостью - на виселицу, наставницу с общины гнать, да и дело с концом.
-Не серчай, Дмитрий Иванович, ослушалась я тебя, нарушила твой наказ, - прервала тишину Любава, - намедни Анфим, сынок, девушку нашёл на стане, да с Егоркой приволок сюда, а я уж в помощи не отказала, - сказала она и стрельца отлегло от сердца.
-Люба моя, разве не ведомо тебе, как это опасно? –спросил он, сильно прижимая её к себе.
-Как неведомо? Знаю всё, только здоровая она, нет в ней хвори той проклятой! Она по дорогам и лесу давно слоняется, если есть ей судьба заболеть, то давно уж хворой стала. Девка справная, православная и ремесло в руках имеет, выросла в семье скорняка, отец ей тайны ремесла своего открыл. Коль приветим, пользы она много общине принесёт, сам посуди наши - то мастера-лапотники. Спору нет, шкуру выделают, но нет в них мастерства. Такого, когда купцы шкурку из рук рвут и златые горы за неё обещают. Такого, когда шкурку не стыдно воеводе али самому царю преподнесть.
-Твоя правда, только согласится ли она остаться в Кокушках, да и как ты мастерство её проверишь?
-А для этого устроим испытание, и ты своими глазами всё увидишь, а уж коли не справится опосля и судьбу девки решим, - Любава была рада, что муж так принял её признание, боялась она за Устинью, чувствовала, что надолго свяжет их жизнь.
-Скоро вместе будем, голубь мой сизокрылый, а пока ступай к себе, да за Анфимом построже следи, чтобы не шлялся где ни попадя! Девка пока при мне останется, помощницей, а там, дай Бог и дома окажемся. Иди, светать скоро начнёт, а у тебя сна ни в одном глазу, - сказала Любава ласково, оглаживая мужа по плечу.
-Как хворь эта пришла, не сплю совсем, всё думаю, как оберечь тебя и других, думно мне.
-Оно и видно, - жалостливо ответила ему она, -исхудал, токмо глаза и остались. Попроси у Пелагеи сонной травы, а не то сгоришь в деле, как сухая ветка в костре.
-Попрошу, -пообещал Дмитрий Иванович прощаясь с ней и следя глазами за тем как скользит её фигура по земле в предрассветной дымке.
-Лапушка моя, -шепнул он ей вслед и развернувшись побрел в деревню, загребая ногами поникшую траву.
Спустя неделю после того, как ударили первые морозы и выпал снег Любава наконец-то вернулась в свой дом, приведя с собой Устинью и Егорку. Болезнь сошла на нет, выкосив половину села. Оплакивали матери своих умерших детей, жены мужей, мужья жён. Появились на кокушенском кладбище новые могилы, но без домовин внутри, ибо тела больных сжигали. Лежали в сырой земле крынки с пеплом и это удручало людей более, чем массовые потери в деревне.
Осознав, что болезнь может вернуться, Дмитрий Иванович велел делать отхожие ямы подальше от изб и колодцев, а падаль хоронить в одном месте, далеко от деревни. Сколотил он отряд из крепких мужиков и раз в месяц обходили они чужие дворы, проверяя все ли выполняют его наказ. Висельницу разобрали и сожгли от греха подальше, и деревня зажила привычной жизнью, лишь вздрагивая иногда во сне от перенесенных недавно кошмаров.
Найдёнку наставница определила в избе невестки, дав той наказ присматривать за девкой и с головой погрузилась в обычные хлопоты, вспомнив обязанности большухи. Во всех избах на подворье была проведена уборка, запасы пересчитаны и распределены, Костоламовы уверенно шагнули в начавшуюся зиму, веря, что Бог не оставит их.
Устинья шагала по узкой тропинке к реке, спеша выполоскать белье в полынье, которую накануне прорубили старшаки. Зима выдалась мягкой, постоянно шёл снег и его было столько, что крыши некоторых изб скрылись в сугробах. Навстречу девушке, от реки, поднимался Анфим, тащивший в руках тяжелые деревянные бадейки с водой, Костоламовы задумали сегодня баню. Увидев её, он пристроил ведра в сугроб и забрал из её рук тяжеленую плетенную корзину с бельём.
-И чего матушка тебя на реку послала, других рук не нашлось что-ли? –заворчал он, поудобнее перехватывая ручку корзины.
-Так заняты все, -с улыбкой ответила ему девушка, -матушка в молельне, к службе готовится, Дмитрий Иванович при ней, Егорка навоз вывозит, невестки домохозяйничают, ты вот воду в баню носишь, ребятишки и те при деле, ледянку у ворот строят. Выходит, мне и идти.
-Могла и попросить меня, не отвались бы руки-то, -продолжал бункать Анфим, шагая к реке. Устинья семенила за ним и беспричинно улыбалась за его спиной. Нравился ей парень, нравился так, что щёки полыхали, как только ловила его взгляд на себе. Да и он, словно теленок на веревочке всё ходил вокруг неё, только что не мычал. Но разве ж могло что-то меж ними быть?
Он из зажиточной семьи поповцев, она без роду без племени, на чужих харчах перебивается. Да и страшно было девушке в другую веру идти, боялась она гнева господнего и осуждения родных. Много времени прошло как сбежала она из родного села, спасаясь от хворобы, охватившей её, но теплилась внутри надежда, что живы родители и братья, всё так же работают и вспоминают добрым словом дочь и сестру.
-Как отполощешься враз не уходи, приду пособить нести, -сказал ей Анфим не глядя в глаза, -да не мерзни понапрасну, живее руками шевели, -добавил он, поднимаясь на крутой склон берега.
Вода в реке казалось теплой, сказывалась разница температур, но вскоре руки начали мерзнуть, и девушка грела их подмышками, расстёгивая старый зипунишко и согревая теплом тела. Прошел час, бельё давно было прополощено, а Анфима всё не было.
-Коль взялась работать, так и нечё стоять, -раздался женский голос с берега, и Устинья удивленно оглянулась. Перед ней стояла Епифарья, дочь местной ведуньи, которая время от времени забегала к матушке на тайные разговоры. Девушки уже виделись друг с другом и не раз, но особого тепла меж ними не возникло. Более того, Епифарья не упускала случая поддеть Устинью, принизить и уколоть побольнее на вечеринках, на которые её приглашали. Владея старинным ремеслом, та плохо умела исполнять привычное женское мастерство не умела хорошо вышивать, шить, вязать. Её пальцы, истыканные иглой при пошиве шкур, плохо слушались девушку, держащую пяльцы.
-Кто ж такую неумёху только замуж возьмёт? Гляньте, девки, она словно не нашего, женского роду-племени, -хохотала над ней Епифарья, -возьмётся рубаху шить, а сошьёт портки! Вот юмора-то будет!
Устинья на издёвки не отвечала, по большей части отмалчивалась, мечтала показать всем свои умения, чтобы ахнули все вокруг, когда шкура, выделанная её руками в кулак, войдёт, таков был один из признаков настоящего мастера. Молчала девушка и когда Епифарья подножки ставила, и она грохалась на землю, как неуклюжая медведица, и когда у колодца водой облила, пнув ногой её бадейки. Такова участь приживалки, молча сносить оскорбления, да терпеть.
-Что застыла, словно каменная, бери корзину свою и домой топай, дай людям свою работу сделать, коли у тебя всё излажено, -потребовала Епифарья, спускаясь к реке.
-Река мною не куплена, полощи бельишко сколько душе угодно, а я Анфима жду, он велел мне тут дожидаться. Разъярённая Епифарья, которая вот уже несколько лет тайно была влюблена в парня схватила её за плечи и брызгая слюной Устинье в лицо прошипела:
-Не видать тебе Анфима, как своих ушей, мне он судьбой предначертан, а ты, приживалка и думать о нём не смей! Ходи и оглядывайся! Знаешь кто моя мать? То-то же! Подсыплю травки какой, пикнуть не успеешь! Никто и плакать не станет, одной докукой меньше! И почему тебя наставница терпит, гнать тебя из Кокушек надо поганой метлой гнать! Да и на што ты сдалась ему такая, неумеха, нескладуха! Я вот хлеб пеку –всем на загляденье, шанежки мои словно пух, а ты, как я слыхала и делать толком ничего не умеешь!
-Так не ем я-шанежки-то –раздался голос Анфима с берега, - не люблю, -пояснил он девушкам, подходя к ним и беря корзину с бельём со снега, -а что касается тебя, Епифарья, то, пожалуй, расскажу я всё матушке, пусть епитимью тебе назначит, со ста поклонами в день, может тогда ты успокоишься? «Более же всего имейте усердную любовь друг к другу, потому что любовь покрывает множество грехов», -процитировал он строчки из Библии.
-Ты такой умный, -тихо сказала ему в спину Устинья, когда поднимались они по склону реки, -только Епифарья и не поняла ничего, я так думаю. А можешь мне ещё что-нибудь прочесть по памяти? –попросила она его, когда вышли они на дорогу и поравнялись друг с другом.
-Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся и языки умолкнут, и знание упразднится.
-Как красиво, любовь никогда не перестаёт, -вздохнула Устинья, -милосердствует. Вот бы кое кому об этом задуматься!
-Ты о Епифарье? Забудь! Хочешь открою тебе секрет? Только поклянись, что ты никому не разболтаешь, иначе худо нам всем будет?
-Буду нема как рыба, -пообещала девушка.
-Епифарья сестра мне, по отцу, - сказал Анфим.
-Как? –вскликнула Устинья, разве ж такое возможно? А как же твоя мать? Община? А твой отец, Савин Перфильевич, кажется? Он знал?
-Знал. Он мне и поведал о том, хотя я и сам догадывался. Любил он мою матушку сильно, хотя она взамуж без любви шла. Жалел. С виду строгий, а внутри сама мяготка, как пузо у котенка, оттого и страдал. Но матушку простил и о том, что знает правду даже словом не обмолвился, с тем и ушёл, погиб, спасая скот. И я молчать стану, и ты молчи, не наша эта тайна!
- Любовь долготерпит, –прошептала Устинья, -для чего же поведал мне тайну свою? –удивилась девушка.
-А чтоб не было таких тайн меж нами, когда станем мы с тобой мужем и женой! –решительно сказал Анфим и поставив корзину с бельем на снег привлек Устинью к себе.
-Люба ты мне, с первого взгляда, там в лесу, люба! Сватов бы заслать, да куда?
-И ты люб мне, Анфимушка, вот только веры я не вашенской, да неведомо мне живы ли мои разлюбезные родители, вздохнула она, прижимаясь к его груди.
-Значит поедем в твою деревню и всё разузнаем!
-Страшно мне, Анфим, а ну как нет никого боле в живых?
-Пока не съездим, не узнаем, поговорю сегодня с матушкой и Дмитрием Ивановичем, авось пособят.
Припорошённые снежком, согревая друг друга жаркими объятиями простояли они как одно целое не один час, пока не нашли их ребятишки, посланные на поиски заволновавшейся Любавой. Зародилось в Кокушках новое чувство, нежное, неопытное, только-только научившееся летать. Ведь как говорится в Библии: любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся и языки умолкнут, и знание упразднится.