Кукушки. Глава 38
-Где я? –прошептала незнакомка, испуганно прикрывая руками грудь и срамное место, одновременно с этим пытаясь встать с мокрой скамьи, на которой Любава её мыла.
-Очнулась, девонька, это хорошо, только вставать не спеши, полежи чуток, слабая ты совсем, словно и не ела никогда, одни кости да кожа от тебя остались, - жалостливо сказала та, помогая девушке сесть.
-Кто ты есть, да откуда? - спросила наставница. Незнакомка молчала, не желая о себе ничего рассказывать, отвернула голову к бревенчатой банной стене, разглядывая её глянцевые, черные бока.
-Молчи, молчи, - пробурчала Любава, вставая, - имя хоть своё скажи, а то ведь и не знаешь, как к тебе обращаться ежели чего.
- Устинья - шепнула та, ища глазами то, что можно накинуть на себя.
-Возьми-ка, -протянула ей суровая с виду женщина, нижнюю рубаху, в полумраке бани её было плохо видно, но девушка враз почувствовала её силу, понимая, что перед ней не просто жительница деревни, а лицо, обремененное властью.
-Если есть что рассказать, не молчи, не досуг мне с тобой здесь валандаться, в избе вон хворые лежат, помощи моей ждут. Если в деревне нашей остаться решилась, то зря стрельцы поймают, вмиг на висельнице очутишься, а оттуда, как известно, не сбежишь. Время сейчас такое, каждый за себя, выживает как может. С виду ты здоровая, ослабла чуток, не более…
-Это с голодухи,- перебила её незнакомка, -сколь дней не ела, токмо пила, оттого и ослабела, а так я здоровая совсем!
-Оно и видно! –усмехнулась её собеседница, -вонь да болонь, недосуг мне особо с тобой лясы точить, так что выкладывай всё как есть, не вздумай врать! Или катись на все четыре стороны, - приказала она. Ульяна, испугавшись грозы в её голосе мигом выложила всё о себе.
Родилась она в крестьянской семье, её дед, уроженец Смоленского уезда перебрался за Урал ещё до того, как царь – батюшка начал преобразовывать страну. Время для переезда выбрал удачное и хоть потерял в пути часть своих домочадцев всё же добрался до благодатной земли, окруженной парой озер и густым лесом.
Здесь немало не сомневаясь выстроил он избу, близ которой вскоре появились другие, переселенцы, бежавшие из центра. Многие из них находились в розыске, кто бывшими хозяевами, а кто и нынешними властями, поэтому в отличии от других деревень, свою окружили они высоким забором из толстых бревен и прочными воротами, чтобы неповадно было гулящим людям к ним заглядывать.
Жили мирно, стараясь не высовываться и замириться с местным людом, проживающим здесь от начала веков. Держали хозяйство, пахали землю, чутка приторговывали лишним на ярмарках, но без особой нужды не высовывались, старались не привлекать к себе внимания. Устинья успела застать деда, ещё могутного, с белой бородой и такими же волосами, суровым взглядом из-под седых, кустистых бровей.
Домочадцев держал он в железных руках и даже и пискнуть никто не смел против него. С уходом деда в мир иной семейные заботы перешли в руки старшего сына, который характером пошёл в отца. Всё тот же взгляд, упёртость и желание, чтобы всё было так, как он задумал. Поэтому младшего брата своего Куприяна отселил отдельно, за забор и тому были причины.
Отец Устиньи, Куприян Терентьевич был человеком мягким, добрым, этакая рабочая лошадка, покорно тащившая в своей телеге всё, что на в неё наваливали. Голоса своего в семье не имел, невесту ему выбрал отец, он же передал и своё ремесло –скорняжное дело, то самое, когда человек занимается выделкой шкур, обработкой меха и ладит из них всё, что душеньке угодно: одежду, обувь, украшения.
Дело это было прибыльным, в обступивших их деревню лесах было полно зайцев, белок, бобров, лисиц и имелись даже соболя, куницы и песцы. Именно из-за этого семья жила отдельно от остальных, за забором, что в конечном счете и спасло Устинью, ведь выделка шкур сопровождается неприятным запахом, который, казалось пропитывал всё вокруг, кроме того требовалось много, желательно проточной, воды.
В ремесле были заняты все домочадцы от мала до велика, отец выделывал шкуры, мать умела их красить, а Устинья с детства, помимо всего остального навыка по выделке шкур, была обучена шитью из них. Сама выделка шкур была делом непростым, требовала от её отца не только физических сил, но и знаний о разных видах мехов, технологии выделки, особенностях каждого вида пушнины, учёта возраста животного, сезона добычи и многое другое. Обучая сыновей этому делу, Куприян Терентьевич невольно обучил и Устинью, которая ни на шаг не отлипала от них.
Вскоре, благодаря своему ремеслу отец девушки прочно встал на ноги, закупая и обрабатывая шкурки, которые несли ему охотники. Вначале Рябовы шкуры отмачивали, размещая их в специальные, деревянные чаны с озерной водой разбавленной солью, квасцами или кислым молоком. Делали это для того, чтобы шкуры размякли и их можно было потом обработать.
-Смотри, донюшка, - говорил Куприян Терентьевич Устинье, проводя рукой по меху, -смотри и запоминай, с таким ремеслом нигде не пропадёшь, муж на руках носить станет, не всякий может шкурку обработать так, что она мягче пуха будет. Эта мягкая рухлядь дорогого стоит! Ровнее скребок держи, не повреди шкуру! - поучал он дочь, когда та чистила её после вымачивания от остатков мяса, жира и подкожной клетчатки.
Шкуру растягивали на деревянной колоде, и работа эта требовала особой внимательности, одно неверное движение и её можно было повредить, тогда она считалась испорченной и теряла свою цену. Казалось, тонкие руки девушки и откуда в них только сила бралась, порхали над шкурой, как бабочки, аккуратно срезая острой косой всё лишнее.
Дальше шкурку дубили в особом составе, чтобы она стала прочной, эластичной, устойчивой к гниению. Секреты мастерства Куприян Терентьевич никому не говорил, надеясь на то, что передаст их старшему сыну, но глазастая и любопытная Устинья, на которую никто не обращал внимания в силу её возраста давно их знала уже.
На голубом глазу она могла с точностью назвать рецепт для дубления. На десять соболиных шкурок брали один фунт квасцов, полфунта поваренной соли, щепотку селитры и два золотника нашатыря. Всё это нужно растворить в теплой воде и смазав внутренний слой шкуры- мездру, оставить на три дня в тёплом месте. После мех тщательно полоскали в проточной воде и сушили, а затем шкуры разминали или пластали, чтобы кожевенная ткань стала мягкой и эластичной.
Для этого братья Устиньи топтали их ногами, растягивали, мяли сильными своими руками, ведь от мягкости кожи зависела и цена шкурки. Но и на этом работа не заканчивалась, мех выколачивали от пыли, придавая ему пышность, для этого Устинья, приучаясь к ремеслу, била по мездровой стороне шкурки специальными прутьями, сделанными из ивняка, растущего на берегах озера возле которого они жили.
Мать Устиньи обладала знаниями по окрашиванию шкурок, например, для того, чтобы придать черный цвет шкурке белки, их замачивали в отваре ржавого железа с добавлением квасцов, а затем, промыв опускали в чан с отваром ольховой коры. После того, как они высыхали, их прокуривали в специальном месте, где тлели березовые трутовики. После шкурки становились черными и цвет свой не теряли не при каких обстоятельствах. Куприян Терентьевич использовал один и тот же способ окрашивания из года в год, но его жена знала и другие, которыми охотно поделилась с дочерью.
Казалось бы, выделай шкуру и делу край, но с мехом мелких животных так не пойдёт. Возьмём к примеру белку, шкурка лишь на рукавицу, да и то ребенку, но Куприян Терентьевич умел ладить скрои, когда мелкие шкурки соединялись в одно большое полотно. Для этого нужно было обладать не только знаниями, но и умением видеть оттенки, направление ворса, густоту и длину меха каждой шкурки, добавляемой в скрой.
А особые швы, которые были невидимыми с лицевой стороны могли делать немногие. Устинья умела, да так ловко, что не всякий такой шов найти мог в меху. Она была настоящей дочерью скорняка, хотя обычно этому делу обучали только мальчиков, но обладая характером деда, упорством и любопытством она ловко управляла мягкотелыми родителями, подглядывая за их работой и перенимая их знания.
Будучи единственной дочерью в многодетной семье, девушка была балована и любима, со временем пришло и уважение односельчан, ведь она считалась хорошим скорняком. Устинье был уже подобран жених из местных, родители поджидали сватов, проверяя приданное и закупая на ярмарках необходимое. Не то чтобы Прохор нравился ей, парень как парень, немногословный, на первый взгляд глуповат, но трудолюбив и девушка с нетерпением ждала их венчания в церкви и свадьбу.
Болезнь пришла в их деревню откуда не ждали, переносимая мухами, в изобилии живущими на остатках шкур и мездры, беспечно оставленных возле сараев, табуном пронеслась по деревенским улицам, безжалостно выкашиваю людской люд. Рябовы, жившие вне деревни, заболели позже, но свалились все, как один, разом. Что творилось внутри забора оставалось только догадываться и верить словам случайно забредавшим на их берег людям, ищущим спасения на стороне.
В отличии от Кокушек, где Дмитрий Иванович поставил посты и запретил людям выходить дальше своего двора и выезжать за пределы деревни, односельчане девушки продолжали общаться друг с другом, тем самым разнося болезнь по всем избам. Умерших не сжигали, хоронили по всем правилам, тем самым давая возможность распространяться болезни. Вскоре хоронить стало некому, в избах лежали умирающие, которым и воды подать не нашлось бы человека. Одним за другим уходили на тот свет братья Устиньи, отец метался в горячем бреду, не узнавая никого и мать, ещё стоявшая на ногах, приказала дочери, чудом не заболевшей, бежать из деревни.
-Пережди, донюшка, болезнь эту у нашей родни в Одиной, может миновала их чаша сия и болезнь до них не добралась. Обходи другие деревни стороной, иди вдоль дороги, лесами, ориентируйся по солнцу, -лихорадочно говорила она, складывая в узелок необходимое для дороги. Остерегайся лихих людей, вымажи чело своё грязью, да надень лопотину похуже. Как сойдёт болезнь, я знак тебе подам, возвернешься назад, а пока, послушай мать свою, уходи!
-Как же маменька вы тут одна останетесь? Без помощи? Кто же вам поможет коли рядом с тятей рядом сляжете?
-Об нас не печалься, всё в руках божьих, а я за тебя молиться стану, дай Бог, свидимся ещё.
Мать обняла Устинью и той вдруг показалось, что видит она её в последний раз, как и отца своего и избу их, да и деревню тоже. Утирая слёзы, она вышла на полевую дорогу, ведущую в соседнее село и помятуя наказ матери сошла с неё, чтобы идти незаметно и не привлекать к себе ничьего внимания.
Она так и не заболела, Бог её берег. Обходя стороной деревни, она упорно шагала к Одиной, греясь холодными ночами в стогах сена и перебиваясь остатками хлеба, который положила ей в дорогу мать. Ночной холод и подкравшийся голод вскоре дал о себе знать и девушка ослабла, потеряв силы в лесу, где нашёл её Анфим.
Устинья замолчала, прислушиваясь в полумраке к дыханию Любавы и ожидая её решения.
-В Одина пойдёшь напрасно, живых там осталось немного, как я слыхала, неизвестно живы ли твои родственники. В Кокушках болезнь пошла на убыль, отчасти благодаря стрельцам, взявшим её под контроль и вряд ли они тебе обрадуются, ведь ты пришла из больной деревни. В избе с больными спрятать тебя я не могу, не хватает мне ещё одного больного, да и не нашей ты веры, дитя, но и отпустить не имею права, помрёшь без помощи, -сказала наставница Устинье.
-Вот как мы поступим, переночуешь в бане, а утром я решу, как нам поступить. Сейчас Егорка принесёт тебе еды, да не бойся, оставит за порогом, поешь, выспись, если сможешь, а мне пора, не то хватится кто, -Любава встала, согнувшись, высота банного потолка не позволяла выпрямиться в полный рост и вышла. Устинья поежилась, оставаться в бане одной было страшно, а ну как черти утащат, но делать было нечего, пришлось смириться и покорно ждать утра.