Екатерина Павловна, подметая осколки, точно знала, что это не фарфор, а что-то дешёвое, с песком в сколах — едва ли севрский, скорее, какой-нибудь местный ширпотреб. Она попыталась это сказать, надеясь урезонить невестку:
— Наталья, это не фарфор, там песок сыпался из сколов…
Но это лишь подлило масла в огонь. Наталья, сверкнув глазами, повернулась к мужу:
— Павел, я больше не могу! Или завтра мы отправляем её в дом престарелых, и начинаем жить по-человечески, или я ухожу! Выбирай!
Павел стоял рядом, молча кивая, словно деревянная кукла. Он не возражал, не защищал мать, даже когда Наталья обзывала её словами, от которых любой бы покраснел. Екатерина Павловна молчала. Она могла бы напомнить, что это её дом, что Наталью, а не её, стоило бы выставить, хотя бы в её собственную квартиру. Но она не сделала этого. Во-первых, она привыкла считать дом общим, семейным, где есть место и невестке как жене Павла и матери Ксении. Во-вторых, её потрясла ничтожность повода для такой бури — ваза явно не стоила того. В-третьих, и это было самым тяжёлым, её поразила реакция сына. Павел соглашался с женой, готов был отправить мать в приют, не моргнув глазом.
Наталья, хлопнув дверью, выбежала из комнаты. Павел поспешно последовал за ней, семенящей походкой. Екатерина Павловна осталась одна, глядя им вслед. Она стояла долго, словно замерев, пока ноги сами не понесли её на второй этаж, в её комнату. Здесь, в отличие от других помещений, сохранился дух прежней жизни: на стенах висели семейные фотографии в аккуратных рамках, на комоде лежала вышитая дорожка, окна украшали узорные шторы с подхватами. Эта комната осталась нетронутой модным «лофтом» Натальи, хранила тепло прошлого. Двигаясь медленно, словно в полусне, Екатерина Павловна достала из шкафа большую сумку. Она сняла со стен несколько фотографий, пару детских рисунков Ксении, которые та сделала ещё в детском саду. Из ящика комода она вытащила два семейных альбома — хранилище воспоминаний о счастливых годах. С комода сняла вышитую дорожку, а из шкафа достала вязаную шаль — подарок Виктора на двадцатую годовщину свадьбы. Добавила немногочисленные украшения, тоже подаренные мужем. Оглядев комнату в последний раз, она, пошатываясь, вышла — из комнаты, из дома.
Екатерина Павловна не знала, куда идёт. Её разум был затуманен, словно в лихорадке, мысли путались, а чувства притупились. Позже она ругала себя за эту глупость, но тогда она просто брела по городу, не замечая ничего вокруг. Весенний вечер был прохладным, но она не чувствовала холода. Лишь когда сгустились сумерки, она остановилась, пытаясь понять, где находится. Оказалось, что она недалеко от дома, на улице Садовой — уютное название, вызывающее воспоминания. Когда-то здесь жили их с Виктором друзья, включая Веру Ивановну, которая всегда была готова выслушать и поддержать.
— Катя, ты куда? — раздался голос Веры Ивановны, стоявшей у забора своего дома с лейкой в руках. Её лицо, обрамлённое седыми локонами, выражало тревогу. — Я крики слышала, что стряслось? Пойдём ко мне, чаю попьём, разберёмся.
Екатерина Павловна, растерянная, не смогла ответить. Вера, не теряя времени, взяла её под руку и повела к своему дому. В уютной кухне с цветастыми занавесками, где на столе стояла ваза с ромашками, Вера налила чай и позвонила Григорию:
— Гриша, приезжай, тут с Катей беда. Наташка опять разоралась, она совсем не в себе.
Через полчаса Григорий был на месте. Он выглядел моложаво для своих лет: седая бородка, густые волосы, простая одежда — потёртые джинсы и поношенная вельветовая куртка. В руке он держал старую авоську с двумя батонами хлеба.
— Юля, невестка, погнала за хлебом на ночь глядя, — пояснил он Вере, но, увидев Екатерину, нахмурился. — Катя, ты как? Выглядишь неважно, что стряслось?
Екатерина Павловна, измученная, не смогла ответить связно. Её душевное состояние, видимо, достигло предела. Она смутно осознавала, как Григорий, поддерживая её под руку, ведёт к своей машине, бормоча что-то утешительное. Вера, стоя у порога, покачала головой:
— Гриша, разберись там. Наташка совсем совесть потеряла.
Очнулась Екатерина Павловна в просторной кухне Григория, где на столе стояла большая ваза с яблоками, а часы с собачкой весело тикали на стене. В руках у неё была большая чашка чая, от которой слегка пахло коньяком — не иначе, Юлия добавила пару ложек для успокоения. На коленях уютно мурлыкал огромный чёрный кот, его тёплая тяжесть успокаивала. Вокруг было людно: у плиты хлопотала Юлия, крепкая женщина средних лет с доброй улыбкой. У холодильника, прислонившись к нему спиной, сидел Артём, молодой парень лет двадцати, с лохматой шевелюрой. В дверях, небрежно опершись о косяк, стоял Роман, худощавый мужчина с растрёпанными волосами, сын Григория.
Роман выглядел моложе своей жены Юлии, но их это, похоже, не беспокоило. Екатерина Павловна вспомнила, что жена Григория, Ольга, умерла несколько лет назад. Когда они с Виктором познакомились с семьёй Григория, тот уже был женат на Ольге, и у них рос сын Роман. Позже родилась дочь Дарья. Это был ранний брак, но Григорий и Ольга жили дружно, с уважением друг к другу. Роман, несмотря на мальчишескую внешность, был серьёзным человеком — адвокатом, партнёром в юридической фирме.
— Катя, ты остаёшься у нас, — твёрдо сказал Роман, его голос был спокойным, но не терпел возражений. — Сегодня ночуешь здесь, а завтра разберёмся, что к чему. Возражения не принимаются.
Сил спорить у Екатерины Павловны не было. Она чувствовала себя так, словно действовала не по своей воле, а подчиняясь внешним обстоятельствам. Её проводили в ванную, выдали большое полотенце и мягкий, хоть и поношенный, банный халат. Затем она устроилась на удобной кушетке, застеленной свежим бельём. Уснула она почти мгновенно, убаюканная теплом и тишиной.
Утром её разбудил стук в дверь.
— Катя, хватит спать! — весело кричал Григорий из-за двери. — Чай готов, кофе тоже, если здоровье позволяет. Мы тут вдвоём на хозяйстве, поможешь?
Екатерина Павловна, смущённая, через полчаса уже сидела за столом, потягивая чай. Григорий расписывал их хозяйственные дела: пропылесосить комнаты, помыть полы в кухне и прихожей, достать из погреба пару вёдер картошки и перебрать её, пока не начала портиться. А ещё Юлия велела достать вещи покойной Ольги с чердака, чтобы Екатерина могла выбрать что-то подходящее.
— Ты ведь к нам почти без ничего пришла, — заметил Григорий, его глаза лукаво блестели. — Размеры у вас с Ольгой похожие, а она не обидится — вы дружили.
Екатерина Павловна растерялась, подумав, что её хотят поселить здесь насовсем. Она открыла было рот, чтобы возразить, но Григорий, заметив её замешательство, строго сказал:
— Неудобно спать на потолке, одеяло падает. Ты вчера была в таком состоянии, что ничего толком не рассказала. Рома строго-настрого велел держать тебя здесь, пока он с работы не вернётся и не разберётся с тобой как следует. Он юрист, человек при законе, его слушаться надо.
Пришлось подчиниться. Они с Григорием хозяйничали вдвоём, пока молодёжь была на работе. Екатерина мыла посуду и полы, Григорий жужжал пылесосом по комнатам и спускался в погреб за картошкой, передавая вёдра ей наверх. Среди вещей Ольги нашлось несколько подходящих — платье, пара кофт, тёплый платок. За делами они разговорились. Григорий рассказал, что после смерти Ольги его дети, Роман и Дарья, решили, что он останется в их доме с семьёй Романа. Дарья жила отдельно с мужем и детьми, и её квартира была теснее. Григорий, несмотря на возраст, был крепким и брал на себя часть хозяйственных дел: уборку, походы в магазин, мелкий ремонт, работу на участке. Это облегчало жизнь работающим детям и внуку Артёму, который, как и его дед, трудился инженером на том же заводе, где когда-то работала Екатерина Павловна.
— Рома — адвокат, партнёр в фирме, — с гордостью сказал Григорий, помешивая чай. — Юля в ателье работает, шьёт мастерски, и душа у неё золотая. Повезло Роме. И Дарье повезло — муж хороший, дети послушные. Семьи у них дружные, хоть и видятся больше в гостях.
О своих бедах Екатерина Павловна говорить избегала, решив дождаться Романа. Григорий лишь заметил, отхлебнув чай:
— Ольга ещё при жизни говорила, что Наташа — редкостная беда. Но не переживай, Катя, Рома найдёт на неё управу, он не таких обламывал.
Вечером Роман, вернувшись с работы, усадил Екатерину Павловну за стол. Его взгляд был серьёзным, но доброжелательным.
— Катя, рассказывай всё по порядку, — сказал он, скрестив руки. — Что у тебя произошло и как дошло до того, что ты из дома ушла?
Екатерина Павловна сбивчиво изложила историю: о том, как Наталья захватила дом, о её скандалах, о разбитой вазе, о том, как Павел молча поддерживал жену, даже когда та угрожала отправить мать в приют. Роман слушал внимательно, его брови хмурились всё сильнее. Когда она закончила, он не сдержался:
— Попадись мне этот Паша, я бы ему челюсть подрихтовал, будь он хоть в два раза больше меня! — воскликнул он, его голос дрожал от возмущения. — Таково было моё первое резюме юриста. Но вот кто мне объяснит, как здоровый мужик не первой молодости может быть такой бессовестной и бесхребетной амёбой? Или нет, инфузорией-туфелькой?
Сбросив пар, Роман подошёл к делу более вдумчиво.
— Тётя Катя, начнём с главного, — сказал Роман, его голос стал спокойным, деловым, но всё ещё тёплым. Он откинулся на стуле, внимательно глядя на Екатерину Павловну. — Кому по документам принадлежит дом? И в каких долях?
Екатерина Павловна, всё ещё чувствуя себя неловко, ответила, слегка запинаясь:
— Мне. Полностью. Виктор завещал свою долю мне, а Паше только машину.
Роман удивлённо вскинул брови, будто услышал нечто неожиданное, и уточнил:
— А кто прописан на этой жилплощади? Кто, так сказать, имеет официальную регистрацию?
— Паша и Ксюша, — ответила она, её пальцы нервно теребили край скатерти.
— А Наташа? — Роман прищурился, его тон стал острее. — На каком основании она обретается в твоём доме?
Екатерина Павловна растерялась, словно вопрос застал её врасплох.
— Как на каком? Она же Пашина жена…
Роман покачал головой, его лицо выражало смесь раздражения и удивления.
— Жён у человека может быть сколько угодно, — сказал он, постукивая пальцами по столу. — Но это не значит, что всех их нужно в дом тащить. В юридическом смысле главное — бумага. Где Наташа прописана?
Екатерина Павловна замялась, но всё же призналась:
— У неё своя квартира есть. Она её сдаёт. Там она и прописана.
Роман скрестил руки на груди, его взгляд стал ещё серьёзнее.
— Тётя Катя, сейчас я тебе устрою разъяснительную беседу, — сказал он, чуть повысив голос, но без злобы. — С какой стати ты сбежала из своего дома? Подчёркиваю — своего! Не Пашиного, не Наташиного! Они тебе нервы мотают? Так гони их с полицией! Почему ты позволила Наташе хозяйничать? Не ожидал от тебя такого.
Екатерина Павловна опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает жар стыда. Она пыталась что-то объяснить, её голос дрожал:
— Я… я думала, дом общий, семейный. И за Ксюшу переживала. Наташа ведь тоже в дом вкладывалась, ремонт делала…
Продолжение: