Екатерина Павловна, ошеломлённая, попыталась возразить, её голос дрожал от растерянности:
— Наталья, я ничего не порчу. Ну, разбилась ваза, бывает…
Но Наталья не слушала, её глаза сверкали яростью:
— Конечно, откуда тебе знать цену хорошей вещи? Это был севрский фарфор, подарок от коллектива за мою новую должность!
Екатерина Павловна, подметая осколки, точно знала, что это не фарфор, а что-то дешёвое, с песком в сколах. Она попыталась это сказать, надеясь урезонить невестку:
— Наталья, это не фарфор, там песок сыпался…
Но это лишь подлило масла в огонь. Наталья, сверкнув глазами, повернулась к мужу:
— Павел, я больше не могу! Или завтра мы отправляем её в дом престарелых, или я ухожу! Выбирай!
Павел стоял рядом, молча кивая, как марионетка. Он не возражал, не защищал мать, даже когда Наталья обзывала её словами, от которых любой бы покраснел. Екатерина Павловна молчала. Она могла бы напомнить, что это её дом, что Наталью, а не её, стоило бы выставить. Но она не сделала этого. Во-первых, она привыкла считать дом общим, семейным, где есть место и невестке. Во-вторых, её ошеломила ничтожность повода для такой бури. В-третьих, реакция Павла потрясла её больше всего. Он соглашался с женой, готов был отправить мать в приют, не моргнув глазом.
Наталья, хлопнув дверью, выбежала из комнаты. Павел поспешил за ней. Екатерина Павловна осталась стоять, глядя им вслед. Затем медленно поднялась в свою комнату на втором этаже. Здесь, в отличие от других помещений, сохранился дух прежней жизни: семейные фотографии в рамочках, вышитая дорожка на комоде, узорные шторы. Она достала из шкафа большую сумку, сняла со стен несколько фотографий и детских рисунков Ксении, взяла семейные альбомы, вязаную шаль — подарок Виктора. Добавила немногочисленные украшения, тоже подаренные мужем. Оглядев комнату в последний раз, она, пошатываясь, вышла, из дома.
Екатерина Павловна не знала, куда идёт. Её разум был затуманен, словно в лихорадке. Позже она ругала себя за эту глупость, но тогда она просто шла по городу, не замечая ничего вокруг. Весенний вечер был прохладным, но она не чувствовала холода. Лишь когда сгустились сумерки, она остановилась, пытаясь понять, где находится. Оказалось, что она недалеко от дома, на улице Садовой — уютное название, вызывающее воспоминания. Когда-то здесь жили их с Виктором друзья.
Екатерина Павловна, пошатываясь, вышла за ворота.
— Катя, ты куда? — раздался голос Веры Ивановны, стоявшей у забора с лейкой в руках. — Я крики слышала, что стряслось? Пойдём ко мне, чаю попьём, разберёмся.
Екатерина Павловна, растерянная, не смогла ответить. Вера, не теряя времени, взяла её под руку и повела к своему дому. Уже за чаем, в уютной кухне с цветастыми занавесками, она позвонила Григорию, их общему другу:
— Гриша, приезжай, тут с Катей беда. Наталья опять разоралась, она совсем не в себе.
Через полчаса Григорий был на месте. Он выглядел моложаво для своих лет: седая бородка, густые волосы, простая одежда — потёртые джинсы и поношенная вельветовая куртка. В руке он держал старую авоську, в которой лежали два батона хлеба.
— Юля, невестка, погнала за хлебом, — пояснил он, улыбаясь Вере, но, увидев Екатерину, нахмурился. — Катя, ты как? Выглядишь неважно, что стряслось?
Екатерина Павловна, измученная, не смогла ответить связно. Её душевное состояние достигло предела. Она смутно осознавала, как Григорий, поддерживая её, ведёт к своей машине, бормоча что-то утешительное. Вера, стоя у порога, покачала головой:
— Гриша, разберись там. Наташка совсем совесть потеряла.
Очнулась Екатерина Павловна на яркой кухне с жёлтыми занавесками в красный горошек и детскими часами в виде собаки на стене. В руках у неё была большая чашка чая, от которой слегка пахло коньяком. На коленях мурлыкал огромный чёрный кот. Вокруг было людно: у плиты хлопотала Юлия, невестка Григория. У холодильника сидел Артём, внук Григория. В дверях стоял Роман, сын Григория, худощавый, с растрёпанной шевелюрой.
— Катя, ты остаёшься у нас, — твёрдо сказал Роман, его голос был спокойным, но не терпел возражений. — Сегодня ночуешь здесь, а завтра разберёмся. Возражения не принимаются.
Сил спорить не было. Её проводили в ванную, выдали полотенце и мягкий халат. Затем она устроилась на кушетке с чистым бельём. Уснула мгновенно.
Утром её разбудил стук в дверь.
— Катя, хватит спать! — кричал Григорий. — Чай готов, кофе тоже. Мы тут вдвоём на хозяйстве, поможешь?
Через полчаса, смущённая, она пила чай на кухне. Григорий расписывал дела: пропылесосить, помыть полы, достать картошку из погреба, перебрать её. Юлия велела достать вещи Ольги, покойной жены Григория, чтобы Екатерина выбрала что-то подходящее.
— Ты ведь к нам почти без ничего пришла, — заметил Григорий, его глаза лукаво блестели. — Размеры у вас с Ольгой похожие. Она не обидится, вы дружили.
Екатерина Павловна растерялась, но Григорий строго сказал:
— Неудобно спать на потолке — одеяло падает. Рома велел держать тебя здесь, пока он с работы не вернётся. Он юрист, его слушаться надо.
Пришлось подчиниться. Они с Григорием хозяйничали вдвоём, пока молодёжь была на работе. Екатерина мыла посуду и полы, Григорий пылесосил и спускался в погреб. Среди вещей Ольги нашлось подходящее — платье, кофты, платок. За делами они разговорились. Григорий рассказал, что после смерти Ольги его дети, Роман и Дарья, решили, что он останется в их доме с семьёй Романа. Дарья жила отдельно с мужем и детьми. Григорий, несмотря на возраст, был крепким и брал на себя хозяйственные дела: уборку, походы в магазин, мелкий ремонт.
— Рома — адвокат, партнёр в фирме, — с гордостью говорил Григорий, помешивая чай. — Юля в ателье работает, шьёт мастерски, душа золотая. Повезло Роме. И Дарье повезло — муж толковый, дети послушные.
О своих бедах Екатерина Павловна говорить избегала, решив дождаться Романа. Григорий лишь заметил:
— Ольга ещё говорила, что Наташа — редкостная беда. Но ты не переживай, Рома найдёт на неё управу.
Вечером Роман усадил Екатерину Павловну за стол и потребовал рассказать всё по порядку. Она сбивчиво изложила историю, и Роман не сдержал эмоций:
— Попадись мне этот Паша, я бы ему челюсть поправил! — воскликнул он, его голос дрожал от возмущения. — Как взрослый мужик может быть такой бесхарактерной амёбой? Или, скорее, инфузорией-туфелькой?
Сбросив пар, Роман перешёл к делу:
— Тётя Катя, кому принадлежит дом по документам?
— Мне, — ответила она. — Виктор завещал свою долю мне, а Паше — машину.
— А кто прописан? — уточнил Роман.
— Паша и Ксюша, — сказала Екатерина Павловна.
— А Наташа? — прищурился Роман.
— Она прописана в своей квартире, которую сдаёт, — призналась Екатерина Павловна.
Роман скрестил руки:
— Тётя Катя, объясни, зачем ты сбежала из своего дома? Они тебе нервы мотают — гони их с полицией! Почему ты под Наташу прогнулась?
Екатерина Павловна растерялась. Она пыталась объяснить, что считала дом общим, что переживала за Ксению, что Наташа вкладывалась в ремонт. Роман рассмеялся:
— Вкладывалась? И тебе её лофт нравится? Дали бы ей по шее этим вкладом! Паша — тюфяк, но ты-то почему позволила Наташе хозяйничать? Что бы сказал дядя Виктор? Позорище, тётя Катя!
Екатерина Павловна молчала, чувствуя стыд. Роман смягчился:
— Живи у нас, ты мне как родственница. Поможешь по хозяйству, Грише веселее будет. Я подготовлю документы, чтобы выдворить Наташу и взыскать компенсацию за её ремонт. Паша прописан, жить может, но вселять кого-то без твоего согласия не имеет права. Поняла?
Екатерина Павловна кивнула. Роман добавил:
— Позвони Ксюше, расскажи всё. И за консультацию испеки свой пирог с рыбой. Гриша, рыбу завтра купишь!
Екатерина Павловна позвонила внучке. Ксения, выслушав, решительно заявила:
— Ба, я всегда знала, что мама — не ангел, но теперь она совсем берега потеряла. Продиктуй адрес. Я закончу учёбу — диплом через месяц, потом госэкзамен, — и приеду. Наведу такой шорох, что они пожалеют!
Екатерина Павловна по глупости, можно сказать, не знала, как подступиться к переоформлению дома, стеснялась спросить совета. Ну и дождалась. Разразился такой скандал, что уж действительно, хоть ложись и помирай.
А началось всё с сущей ерунды. Екатерина Павловна, как обычно, убиралась в доме. Она старательно вытирала пыль в гостиной, где Наталья расставила множество странных предметов, называя их стильным интерьером. Внезапно у неё закружилась голова — в последние годы такие приступы случались всё чаще, но были лёгкими и быстро проходили. Обычно достаточно было присесть на несколько минут, и всё приходило в норму. Боль не беспокоила, сознание оставалось ясным, так что она не придавала этому особого значения. В этот раз в гостиной не оказалось дивана, но стояло кресло, которое вполне подходило, чтобы передохнуть. Екатерина Павловна шагнула к нему, но её сильно качнуло. Чтобы не упасть, она инстинктивно ухватилась за стену, а точнее, за маленькую декоративную полочку, прикреплённую к ней. Полка была почти бесполезной — ничего существенного на неё поставить было нельзя. На ней красовалась лишь серая ваза замысловатой формы, которую Екатерина Павловна в душе считала откровенно уродливой. Именно эту вазу она и смахнула, пытаясь удержать равновесие.
Голова вскоре прошла, и Екатерина Павловна, не придав инциденту значения, аккуратно собрала осколки и выбросила их в мусорное ведро. Она не переживала — посуда бьётся у всех, мелочь житейская. Когда Павел и Наталья вернулись с работы, она спокойно сообщила им о разбитой вазе, словно о рядовом событии. Но реакция невестки оказалась ошеломляющей. Наталья разразилась криком, какого Екатерина Павловна не слышала даже в самые бурные их ссоры. Казалось, стены задрожали от её голоса, а соседи, включая Веру Ивановну, наверняка насторожились, услышав этот гвалт.
— Павел, мне это надоело! — кричала Наталья, её лицо пылало от гнева, но даже в ярости она умудрялась сохранять ухоженный, начальственный вид. — Сколько я должна терпеть эту старуху, которая портит всё, к чему прикасается? Когда у нас будет нормальный, современный дом без её веников, вышитых салфеток и шаркающих шагов? Я тебе сто раз говорила, что её пора отправить в приют для таких, как она! Мы уже договаривались об этом!
Екатерина Павловна, ошеломлённая, попыталась возразить, её голос дрожал от растерянности:
— Наталья, я ничего не порчу. Ну, разбилась ваза, с кем не бывает…
Но Наталья, словно не слыша, продолжала, её глаза сверкали яростью:
— Конечно, откуда тебе знать цену хорошей вещи? Вы привыкли к дармовщине, к совковому барахлу! Это был севрский фарфор, подарок от моего коллектива за назначение на должность замдиректора!
Продолжение: