Малири шла по тропе, заросшей, едва угадывающейся среди бурелома и иссохшего папоротника и погрузилась в воспоминания. Всего несколько лун назад она бегала здесь, ученицей Артальфара, стараясь читать язык леса: по переплетению корней, по узорам мха на камнях, по пению птиц и шелесту листвы. Тогда Древолесье дышало полной грудью. Воздух был живой субстанцией, наполненной бесконечным, многоголосым хором жизни. Теперь же этот хор умолк. Навсегда.
Ее Дар, дар Следопыта, позволял видеть мир иначе. Она видела его как бесконечное переплетение живых нитей – сияющих, пульсирующих энергией растений, животных, даже древних камней, пропитанных силой земли. Каждая травинка, каждый жук, каждый дуб – были светящейся точкой в этой великой ткани бытия. Но теперь... Теперь ткань была изорвана. Повсюду зияли черные, мертвые шрамы – следы Теней. Они были невидимы обычному глазу, но для Малири – это были зияющие раны на теле мира. Эти шрамы вытягивали жизнь, оставляя после себя беззвучный, холодный вакуум, расползающийся как гниль. Именно по этим шрамам, по нарастающему леденящему холоду и гнетущей тишине, она и шла, как по кровавому следу.
Путь был мучителен не только морально. Воздух с каждым шагом становился гуще, словно прогорклый сироп, сопротивляясь каждому вдоху. Сладковато-тошнотворный запах тления въедался в одежду, в волосы, пробивался даже сквозь пропитанный мятой и полынью платок, который она прижимала к носу. Этот запах был не просто неприятен – он нес с собой навязчивые, темные мысли: шепот о бессмысленности борьбы, о сладости покоя небытия. Малири гнала их прочь, вспоминая тепло Солнечной Слезы и голос Артальфара: "Жизнь, дитя, всегда борется. Даже травинка пробивается сквозь камни."
Древолесье вокруг преображалось в кошмарную пародию на себя прежнее. Листья, еще недавно пожелтевшие от щадящей осени, теперь висели серыми, безжизненными лоскутьями, не шевелясь в мертвом воздухе. Трава почернела и рассыпалась в едкую пыль при малейшем прикосновении ее сапога. Могучие дубы, столетиями стоявшие стражами леса, казалось, сгорбились под невидимым гнетом, их кора покрывалась черными, расползающимися пятнами, похожими на струпья. Ее Дар улавливал их тихую агонию – слабый, прерывистый стон угасающей жизни, едва теплящейся в самых глубинных кольцах древесины. Она проходила мимо огромного вяза, который знала с детства. Его некогда раскидистая крона теперь была скелетом из черных ветвей, а в его дупле, где когда-то жила семья сов, зияла лишь холодная пустота. Малири положила ладонь на шершавую кору. Ни тепла, ни пульсации. Только ледяное безмолвие и слабый отголосок боли. "Прости," – прошептала она, чувствуя ком в горле.