- Обычный вторник. Серый, как вода в раковине после мытья посуды. Возвращался домой – пробки, гудки, мозг, кипящий отчетами. Запахло дождем, но не пролилось.
Настроение – ниже плинтуса. Вот прямо вот так: устал, как собака. И мысли – липкие, неприятные. О работе. О кредите. О том, что с Ирой что-то... не то. Последние недели. Отстраненная какая-то. Не скажу, что холодная, нет. Скорее... прозрачная. Как будто часть ее где-то гуляет без меня.
Захожу – тишина. Только холодильник урчит. "А где же мое солнышко?" – думаю. Настя, дочь. Пять лет. Энерджайзер в юбке. Должна была выскочить, как заводная, с криком "Папа!". А тут – тишь да гладь. Странно. Очень.
– Настень? Ир? Я дома!
– На кухне! – донеслось от жены. Голос... ровный. Слишком ровный.
Захожу. Ира стоит у плиты, что-то помешивает. Спиной. Настя сидит за столом, уткнувшись в лист бумаги, язычок набок – сосредоточено выводит что-то карандашом. Цветным.
– Пап! – наконец оторвалась, сияя. – Смотри, что я нарисовала! В садике! Воспитательница хвалила!
Сунула мне лист. Я машинально взял. Улыбнулся. "Моя художница".
И тут... Время остановилось. Звук кипящего супа – исчез. Дыхание – перехватило. Сердце – БА-БАХ! – как кувалдой по наковальне. И стучит, стучит в висках... Гулко.
Невинный шедевр
Рисунок. Стандартный детский шедевр. Кривоватые фигурки, яркие пятна. Солнышко в углу – улыбается. Деревья – палки с зелеными кляксами. Дорожка – волнистая линия. И две фигуры в центре. Побольше – женская. В синем платье. Мама. Рядом – мужская. Поменьше, но отчетливо.
– Это же мама! – радостно пояснила Настя, ткнув пальчиком в синее пятно. – А это дядя! В парке! Они гуляли! Так весело!
"Дядя". Фигура в... полосатой рубашке. Сине-белые полосы. Как тельняшка. И борода. Аккуратная, квадратная. Знакомая до боли. До тошноты.
Макс. Мой лучший друг. Макс. С которым мы прошли огонь, воду и студенческие общежития. Макс, который был шафером на нашей свадьбе. Который носил Настю на руках с пеленок. Который называл ее "крестницей", хотя крестным не был. Просто... друг. Брат.
– Какой... дядя? – выдавил я. Горло пересохло. Слова – как наждак. – Где... гуляли?
– В парке! Вчера! – щебетала Настя, не чувствуя ледяной волны, накрывшей кухню. – Мама сказала, что надо подышать! А дядя Макс пришел! Он меня на качелях качал! Высоко! А потом они ходили, разговаривали! А я рисовала листики! Дядя Макс смеялся! У него рубашка красивая!
Я поднял глаза. Ира стояла ко мне полубоком. Ложка замерла в кастрюле. Лицо – белое. Как мел. Глаза – огромные, испуганные. Пойманные. Она увидела рисунок в моей руке. Увидела мое лицо. И поняла. ВСЁ поняла.
– Ир... – начал я. Голос дрогнул. – Это... что?
Она резко отвернулась к плите. Зашевелила ложкой с бешеной скоростью.
– Что "что"? – бросила через плечо. Слишком громко. Слишком резко. – Дочь рисунок принесла. Ну, нарисовала... Макс действительно заходил вчера. Мимо проезжал. Заскочил на пять минут. Ну, мы... вышли, пока Настя спала... Прогулялись до лавочки. Подышали. Поговорили...
"Пять минут". "Подышали". "Поговорили". Слова – пустые, жестяные. Звенели фальшью. Я смотрел на рисунок. На "веселого" дядю Макса в полосатой рубашке. На улыбающуюся маму. На парк. Где они "подышали".
И вдруг... вспомнил. Вчера. Вечер. Ира вернулась с "прогулки" одна. Я обнял ее у прихожей. И... запах. Легкий, едва уловимый, но ЧУЖОЙ. Терпкий, древесный, с каким-то... чертовски знакомым шлейфом. Дорогой парфюм. Которым пользуется Макс. Всегда. Его визитная карточка. Я тогда подумал – наверное, в магазине рядом стоял кто-то. Или в лифте. Мелочь.
Запах лжи
Мелочь? Как же. Теперь этот запах – вонзался в сознание, как раскаленный гвоздь. Он был ВЧЕРА НА НЕЙ. После "пятиминутной" прогулки с Максом в парке. Пока Настя... "спала"? Но дочь говорила – ее качали на качелях. Значит, не спала. Значит... Значит, Ира лжет. Прямо сейчас. Глядя мне в глаза. Вернее, не глядя. Отвернувшись.
По кухне поползло тяжелое, липкое молчание. Только бульканье супа и тиканье часов. Настя, почуяв неладное, притихла. Смотрела то на меня, то на мать. Большими, вопрошающими глазами.
– Мам... – тихо сказала она. – Папа почему сердитый?
Ира резко обернулась. Глаза – мокрые. От страха? От стыда? От злости?
– Папа не сердитый! – почти крикнула она. – Папа просто устал! Иди, Настенька, в комнату, поиграй! Мы... папе кушать поставим!
– Но я дорисовать хочу! – захныкала дочь.
– ПОШЛА! – грянуло так, что я вздрогнул. Настя – тоже. Личико сморщилось. Она слезла со стула и, шаркая ножками, поплелась в комнату. Обиженная.
Дверь притворилась. Мы остались вдвоем. Тишина сгустилась, как смола. Давящая. Удушающая.
Я подошел к столу. Положил рисунок. Аккуратно. Как бомбу. Поднял глаза на Иру. Она стояла, прижавшись спиной к столешнице. Руки сжаты в кулаки. Губы дрожали.
– Пять минут? – спросил я тихо. Очень тихо. Каждое слово – ледяная игла. – Мимо проезжал? Заскочил? Пока Настя спала? Но она говорит, что он ее качал на качелях. И что вы гуляли. "Весело".
Ира замотала головой. Быстро-быстро.
– Она... она все перепутала! Это было... давно! Не вчера! Она фантазирует! Дети же...
– Дети рисуют то, что ВИДЯТ, Ирина, – перебил я. Голос сорвался. Стал громче. Грубее. – Они не придумывают такие детали! Полосатую рубашку? Бороду Макса? Ты мне в глаза посмотри и скажи! СКАЖИ, что это фантазия!
Она попыталась. Подняла глаза. Взгляд – бегающий, испуганный, виноватый. Губы шевельнулись. Но... звука не было. Только слеза скатилась по щеке. Предательская. Ответная ярость – горячая, темная – подкатила к горлу.
– Вчера... – прошипел я, шагнув ближе. – На тебе пахло его духами. Его. Дорогими. Знакомыми. Я подумал – ерунда. Случайность. А теперь? Рисунок? Прогулка? Веселье? ОБЪЯСНИ!
Она сжалась. Задрожала.
– Миша... не надо так... – прошептала. – Я... мы просто поговорили... Ничего такого...
– "Ничего такого"? – я засмеялся. Коротко, хрипло. Звук был уродливый. – В парке? Пока я тут, ломал спину за троих? "Поговорили"? О ЧЕМ? О погоде? О политике? Или о том, как вы меня, идиота, проводите? Сколько раз? Сколько таких "пятиминутных" прогулок было? А?!
Я ударил кулаком по столу. Рядом с рисунком. Тарелки звякнули. Ира вскрикнула.
– Нет! Первый раз! Честно! – залепетала она. – Так... получилось! Он позвонил... Я вышла... Просто поговорить...
– ПРОСТО ПОГОВОРИТЬ?! – взревел я. Голос сорвался в крик. Больше сдерживаться не было сил. – С МОИМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ?! В ПАРКЕ?! ТАЙКОМ ОТ МЕНЯ?! И ЭТО – "ПРОСТО"?!
Бритва Оккама и трещина в мире
В голове – каша. Гул. Картинки. Макс, хлопающий меня по плечу: "Старик, ты счастливчик, у тебя Ира – жемчужина!". Макс, поднимающий тост за нашу семью. Макс, смеющийся с Настей. Ира, говорящая вчера вечером: "Устала, голова болит, рано спать". Ее отстраненность. Ее прозрачность. Запах духов. Этот чертов рисунок! Веселый дядя в парке с мамой.
Все складывалось. Слишком четко. Слишком... логично. Как по лекалам предательства. Бритва Оккама, блин. Самое простое объяснение – обычно самое верное. Они... Они...
Боль. Острая, режущая, где-то под ребрами. Задыхаюсь. Мир раскалывается пополам. Доверие – рассыпается в прах. Друг... Жена... Как? Зачем? Почему?!
– Ты... ты с ним... – выдохнул я. Сил не было даже кричать. – Ты... спала с ним?
Ира закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Тихие всхлипы. Не отрицала. НЕ ОТРИЦАЛА! Это... это было хуже любого признания. Молчание – кричащее. Разрывающее душу.
– Нет... Миша... нет... – наконец выдавила она сквозь рыдания. – Не спала... Я клянусь... Просто... прогулка... разговор... Он... он признался... что давно... что чувства... Я растерялась... Не знала, что делать... Мы просто гуляли... Я не хотела тебе говорить... Боялась...
"Признался". "Чувства". "Гуляли". Слова, слова, слова... Но рисунок дочери! Но ее ложь про сон Насти! Но запах его духов! "Просто гуляли"? С мужчиной, который признался в чувствах? В парке? Тайком? ДА КТО ЖЕ ТАМ ВЕРИТ?!
– Врешь, – прошепелявил я. Голос пропал. Горло сжато тисками. – Врешь, как дышишь. Рисунок... Он все сказал. Настя не врет. Она видела. Веселье. Твою улыбку. Его улыбку. Вы... вы...
Не мог договорить. Комок в горле. Ярость сменилась леденящей пустотой. Бездной. Смотрел на нее. На женщину, которую любил. С которой строил дом. Рожал дочь. Делил все. А она... Она стояла тут, в нашей кухне, пахнущая чужими духами и ложью, и рассказывала сказки про "просто разговор". Пока мой лучший друг... Нет. Бывший лучший друг. Пока этот ублюдок...
Мысль о Максе... О его самодовольной роже... О его "дружбе"... Это было уже слишком. Что-то внутри... щелкнуло.
Я развернулся. Резко. Пошел к выходу. Надо было уйти. Сейчас. Пока не... не сделал чего-то непоправимого. Пока не вмазал ей. Пока не поехал к нему и не...
– Миша! Куда ты?! – закричала Ира сзади. Голос – истеричный. – Подожди! Поговорим! Я все объясню!
Объяснишь? Да что ты можешь объяснить? Детским рисунком? Который кричит правду ярче любых твоих слов? "Мама и дядя в парке". Веселые. Счастливые. Пока папа... папа где-то там. Не нужен.
Я хлопнул дверью. Вышел на лестничную клетку. Холодный бетон под ногами. В ушах – звон. И детский голосок, навязчиво повторяющий: "А это дядя! В парке! Они гуляли! Так весело!"
Весело. Ага. Теперь очередь моя "погулять". И найти этого "дядю". Поговорить. По-мужски. Без рисунков. Без лжи.
Только вот о чем говорить, когда весь твой мир... только что рассыпался в прах из-за одного листа бумаги с детскими каракулями? И запаха... чужого парфюма.
Дальше было... темно. Я шел. Куда? Не знаю. Руки тряслись. В кармане – телефон. Макс... Его номер... Я набрал его. Дрожащим пальцем. Ждал гудков. Каждый – как удар молотком по наковальне сердца. Что скажу? "Привет, дружище. Спасибо, что развеселил мою жену в парке? Дочь нарисовала тебя – очень похоже..."?
Он не взял трубку. Сбросил. Или просто... не услышал. Пока. Я перезвоню. Обязательно. Но сначала... сначала надо было просто идти. Дышать. Пытаться понять... как жить дальше. С этой дырой в груди. И с этим рисунком в голове. Который теперь будет сниться. Каждую ночь.
"Мама и дядя в парке". Веселые. Улыбающиеся. А я... я за кадром. Где-то на краю их счастливого листа бумаги. Или уже... вовсе за его пределами.
Дождь наконец хлынул. Косой, холодный. Промокал насквозь. Но я почти не чувствовал. Внутри горело. Яростью. Болью. Неверием.
И одним вопросом, который гвоздем сидел в мозгу: "Макс... Как ты мог?.."