Глава 42
– Элли, можете ко мне приехать сегодня? – в трубке звучит голос Варвары Алексеевны Горемыкиной, и я сразу же откликаюсь, потому что общение с этой милой старушкой словно возвращает меня в те прекрасные времена, когда была ещё жива Изабелла Арнольдовна, и мы могли общаться с ней часами, сидя в малой гостиной её удивительной квартиры, больше напоминающей филиал Эрмитажа, чем обычное жилище.
Вечером, после смены, предупредив мужа и нашу домработницу Розу Гавриловну, что сегодня задержусь, потому что еду навестить Горемыкину, – они уже в курсе, кто это, рассказывала раньше, – отправляюсь в гости. Варвара Алексеевна встречает сама, и хотя двигается медленно, но уже то радует, что делает это самостоятельно, пусть и опираясь на тросточку. Я знаю, как важно движение для пожилых людей, хотя и для всех тоже, но для них – особенно.
– А где ваша правнучка? – спрашиваю хозяйку квартиры.
– Со своим молодым человеком упорхнула куда-то, – насмешливо откликается она. – Я как-то раз спросила, как его зовут. Она только рукой махнула. Мол, бабуля, – так меня называет для краткости, – не старайся запомнить. Я ей: «Ты что же, милая моя, вертихвостка?» «Типа того», – сказала и рассмеялась. Ох уж эта современная молодёжь! То дома сидят сутками, уткнувшись в свои аппараты, то порхают, как мотыльки.
Мы расселись на кухне, я помогла Варваре Алексеевне поставить чайник и накрыть на стол. От ужина отказываюсь, потому что собираюсь сделать это попозже с Игорем, а вот от конфет «Мишка на Севере» удержаться не могу, – детство напоминают.
– Я в прошлый раз на чём остановилась? – задалась вопросом Горемыкина и тут же сама вспомнила. – Ах, ну да. В общем, у Элли начался роман с тем молодым мужчиной, Дворжецким. Ты, вероятно, спросишь, уж не родственник ли он той знаменитой актёрской династии, яркими представителями которой были Вацлав, его старший сын Владислав и младший Евгений? Нет, просто однофамильцы, но самое удивительное в том, что многие потом так и думали: мол, актриса Копельсон вышла замуж за представителя рода Дворжецких, – старушка посмеялась.
– Так вот, я обещала рассказать про Валентина. Но… это в другой раз, а то тебе не станет интересно со мной дружить.
Мне даже обидно становится от таких слов.
– Ну-ну, не дуйся, – смеётся Горемыкина. – Я тебе лучше сообщу о том, что было дальше с теми, кто Изабеллу обидел, – её морщинистое лицо становится серьёзным, в глазах появляется металлический блеск. – Она мне потом уже, много лет спустя, сама поведала. Представляешь, лет двадцать молчала, как партизан на допросе! Уж я и так к ней, и эдак, – ни в какую! А однажды взяла и рассказала. В общем, те мужчины, которые её жестоко избили в Москве, оказались выходцами из Средней Азии. Откуда конкретно уже не помню, да и неважно. Они прибыли в столицу, чтобы то ли строить какое-то здание, то ли ремонтировать. И вот судьба совершенно случайно их столкнула с Беллой. Я тебе уже говорила о том, что она водила знакомство с одним человеком по имени Мартын. Ты, вероятно, про него и не слышала даже…
Отрицательно мотаю головой, поскольку не хочу, чтобы Варвара Алексеевна испугалась, узнав о моём знакомстве с одним из самых влиятельных людей криминального мира России, а может и мира, кто их разберёт, этих «серых кардиналов?»
– … Короче, он был… может, и теперь живой, не знаю, – продолжает Горемыкина, – вор в законе. Очень жестокий, но, как ни странно, справедливый. Сама я с ним знакомства не водила, мне так Белла про него сказала, но кратенько, без деталей. Видимо, стеснялась. Но не боялась его совсем, представляешь? Так вот ему она и поведала о том, как с ней жестоко обошлись те люди. Он с каменным лицом ушёл. Оказалось, этот Мартын лично поехал в Москву, собрал там… как это у них называется?
– Кажется, сходка, – замечаю я, слегка наклонившись вперёд. Всё-таки не каждый день услышишь рассказ о криминальной чести, особенно из уст такой воспитанной и интеллигентной женщины, как Варвара Алексеевна.
– Верно, – кивает она. – Собрал он сходку – так это у них называется – и заявил: «В столице есть трое мужиков лет под тридцать. Приехали из Средней Азии. Они жестоко оскорбили женщину, перед чьим талантом актрисы я преклоняюсь…»
– Неужели так и сказал? – вырывается у меня невольно. – Разве воровской закон позволяет так выражаться? Или вообще решать судьбы простых граждан?
– Ну, милочка, – улыбается Варвара Алексеевна, и по моей душе разливается тёплая волна – именно так же, с ласковой интонацией, когда-то обращалась ко мне Изабелла Арнольдовна. – Да он же у них там, как командир, человек авторитетный. Такой сам себе закон. Ну, не перебивай больше, иначе запутаюсь.
Так вот, он сказал это спокойно, но твёрдо, и добавил: «Их надо найти и привести ко мне». Его, конечно, спросили – понятное дело, кто такая эта актриса и почему её обида должна стать делом всей братвы. Некоторые даже пошутили: мол, баба твоя, что ли, Мартын? Тогда он, ни слова не говоря, выхватил нож и со всего размаха воткнул в стол перед собой. Потом провёл ребром ладони по горлу – всё понятно без лишних слов, но добавил всё-таки: «Если кто ещё раз неуважительно о ней скажет, лично того порешу…»
Они замолчали, и тогда Мартын озвучил имя: Изабелла Арнольдовна Копельсон, Заслуженная артистка РСФСР, лауреат Сталинской премии. Воры зашумели. Кто-то фыркнул, кто-то покачал головой. Мол, с чего нам помогать искать тех, кто её обидел, если она – «краснопёрая», то есть сотрудничает с властью? Да и вообще: такие, как она, на стороне начальства, а не с честными ворами. Но Мартын не отступил. Он сказал: «Она человек чистый, незапятнанный, не служит никакой власти, кроме совести своей. Она почитает не чиновников или легавых, а справедливость. Я за неё ручаюсь».
Это было важно – слово такого человека, как Мартын, весило больше золота. В общем, посовещались они ещё немного, перемывали кости, но в конце концов решили, что помогут, раз сам Мартын дал поручительство. Разошлись по своим бандам, разнесли слово – кто где, что да как. Ты не поверишь, Элли, но ведь нашли! Всего через неделю после того, как была озвучена просьба. Мартын даже из Москвы уехать не успел! Приволокли всех троих к нему, предложили тут же разобраться – один раз и навсегда. Но он только головой помотал.
– Нет, – говорит, – пусть решает она сама. Это её дело, а не моё.
Бросили их, как зверей диких, в собачий ящик под товарным вагоном и отвезли в Ленинград. Мартын отправил посыльного, попросил Беллу прийти на встречу. Та приехала следующим вечером. Её провели в подвал, и Мартын показал на троих связанных типов: «Вот, теперь решайте, Изабелла Арнольдовна что с ними делать. Они полностью в вашей власти».
– Будь я на месте Беллы, потребовала бы им… – Варвара Алексеевна показывает руками: одной что-то оттягивает вниз, другой отрезает пальцами, как ножницами. – Короче, ты понимаешь, что я имею в виду.
– А что же Изабелла Арнольдовна? – спрашиваю, затаив дыхание. Мне вдруг становится немного не по себе, будто сама стою в том подвале, чувствую сырую плесень и вижу лица этих людей, которые когда-то издевались над женщиной, жестоко изломав её судьбу. В голове проносятся самые разные способы жестокой мести. Вспоминаются даже экзотические – например, те, что применяли в США в эпоху расцвета гангстеров: человека ставили в таз, заливали ступни цементом, а после того, как смесь затвердевала, просто бросали в море или реку. Такой точно не всплывёт.
Стоило подумать об этом, и мурашки пробежали по коже. Что же сделала Изабелла?
– Не знаю, – звучит обескураживающий ответ Варвары Алексеевны.
– Не знаете или говорить не хотите? – уточняю я на всякий случай, потому что в её голосе чувствуется какая-то странная нотка – будто она знает больше, чем говорит, но держится на грани.
– Правда не знаю, – пожимает плечом Горемыкина, слегка потирая ладонью край стола, словно перебирает невидимые ниточки воспоминаний. – Я тоже Беллу спросила, что она решила, и та просто промолчала. Знаешь, мне потом показалось, что она вообще не хотела об этом говорить. Как будто это уже не имело значения.
Я молчу, ожидая продолжения.
– Скорее всего, Беллочка просто сказала: «Поступайте с ними по вашему усмотрению» и ушла. Может… хотя нет, вряд ли. Правда, не знаю. Но мне кажется, она их простила.
– Простила? – поражаюсь, чуть отодвигая чашку с остывшим чаем. – Тех самых людей, которые лишили её ребёнка и сделали бесплодной? Тех, кто так жестоко избил её в подворотне, оставив полумёртвой?
– Да, именно так, – кивает старушка, и в её глазах появляется задумчивость, смешанная с какой-то светлой грустью. – Она никогда не была религиозной в том смысле, чтобы каждое воскресенье ходить в церковь, читать молитвы перед сном или отбивать земные поклоны. Нет, к вере она относилась с долей юмора, даже с легкой издёвкой, но при этом глубоко внутри была искренне верующим человеком. Такие бывают – не носят образов и четок, не шепчут слова молитв вслух, но живут по заветам, стараются, по крайней мере.
– Вот почему я и думаю, что она тех мужчин простила, – продолжает Варвара Алексеевна. – Я бы не смогла, честно. Если бы со мной такое случилось, я бы, наверное, каждый день просила, чтобы они получили по заслугам. А Белла… она умела прощать.
Она вдруг тяжело вздыхает, становится очень грустной, будто мысли унесли её далеко от этой кухни, от этих стен, в далёкое прошлое, где ещё были живы друзья, любовь, надежды.
– Знаешь, Элли, прощение – это… путь на собственную Голгофу, – произносит она медленно, с расстановкой. – Это как если ты добровольно берёшь на себя крест и идёшь с ним, неся боль, унижение, горечь. Порой ты совершаешь этот шаг, и тебе становится там, на этом пути, так невыносимо больно, что кажется – вот сейчас ты умрёшь. Но за этим следует очищение. И, возможно, даже воскрешение души. Только не каждый это понимает. И не каждый способен пройти такой путь.
Она замолчала, и я вспоминаю своих пациентов, тех, кто выживал после страшных травм, операций, болезней, но всё равно продолжал жить. Некоторые – с новыми силами, другие – с пустотой внутри.
– Вот как наш сын Валера, о котором я тебе рассказывала… – снова заговорила Варвара Алексеевна. – Это была наша с Аполлинарием такая страшная боль, а теперь я одна несу этот крест.
– Так вы что же, так с ним и не помирились? – поражаюсь услышанному.
– Какое там… – вздыхает она, опуская взгляд на свои руки, покрытые сетью тонких морщин. – После того, как Поля отказался признавать его девушку Веронику, Валера нас возненавидел. Не доучившись в школе, бросил учёбу и ушёл из дома. Мы долго потом искали сына, и оказалось, что он с той девушкой расстался, но она всё равно родила ребёнка, мальчика. Назвала его Ванечкой. Только где он теперь и что с ним… я не знаю.
У меня внутри словно вулкан взрывается. Если я всё правильно понимаю, то этот мальчик – Иван Валерьевич Вежновец, главный врач клиники имени Земского! Получается, Варвара Алексеевна Горемыкина – его родная бабушка!
– А что стало с Валерием? – спрашиваю, едва сдерживая волнение, как будто боюсь услышать ответ.
– Он рано умер, ещё и тридцати не было, – говорит старушка, и голос её становится совсем тихим. – Не смог пережить своё горе. Начал пить, потом цирроз печени, так и скончался. Без семьи, без работы, без будущего.
– А Вероника?
– Умерла при родах, к сожалению, – продолжает печалиться моя старенькая собеседница. – Только успела имя сыночку придумать, а потом… всё. Один раз вдохнула, второй – и нет.
– Вы пытались забрать ребёнка?
– Конечно, – кивает Варвара Алексеевна. – Хотела, но мне не разрешили её родители. Забрали мальчика себе и всё. Даже видеть его запретили, потом переехали куда-то. В общем, я его потеряла навсегда. Много лет искала, ходила по инстанциям, писала письма, обращалась в органы опеки, к знакомым. Но тогда не было интернета, один лишь адресный стол, а он мне ничего толком не ответил. «Мы, – сказали они, – по детям информацию не даём». Ну, а потом, сама понимаешь, годы прошли, силы стали не те, и я… я просто забыла.
Это просто невероятно! В голове не укладывается! Главврач Вежновец даже не знает, что у него есть родная бабушка! Она жива, почти здорова, учитывая её солидный возраст, и печалится о том, что много лет назад потеряла из вида своего единственного внука!
– Подождите, – вспоминаю вдруг. – Но у вас же есть Лена, правнучка. То есть она не…
– Нет, – мягко улыбается Варвара Алексеевна. – У нас после Валеры родилась дочка.
На кухне повисает долгая пауза. Чай давно остыл, конфеты съедены, окна запотели, а в голове моей уже крутится план действий. Мне становится совершенно очевидной одна важная вещь: я должна встретиться с Вежновцом и обо всём ему рассказать. Хочет он увидеться со своей бабушкой или нет – дело его. Но по крайней мере должен знать, что она существует. Что она здесь, в Санкт-Петербурге. Жива и сильно скучает.