Глава 41
Всю обратную дорогу из райцентра до госпиталя повариха Маруся тихонько плакала, без конца утирая слёзы давно промокшим насквозь платочком, который уже больше напоминал кусочек мокрой ветоши. Её жених поначалу осторожно пытался её успокаивать – говорил что-то ласковое, ободряющее, прикасался к её руке, но вскоре понял, что это бесполезное занятие. Слёзы у девушки текли сами по себе, как будто душа выплакивала постигшее её горе.
Тогда Родион замолчал, сжал зубы и сосредоточился на дороге, ведя машину с каменным выражением лица. Внутри него, однако, бушевала настоящая буря негодования, подобная долине гейзеров на Камчатке, где из глубин земли вырывается раскалённая стихия. Если бы не железная сила воли, он бы обязательно показал этим крысам тыловым, кто есть кто, но… понимал и другое: стоит ему хотя бы раз нарушить Устав, и тогда всё – конец надеждам, конец всему.
Тогда следователь Боровиков, который уже покинул госпиталь, наверняка вернётся, и тогда никакие уговоры подполковника Романцова больше не помогут, не сработают ни его авторитет, ни доверие к нему сверху. «Следственный комитет разберётся по всей строгости, и тогда хлебнёшь лиха по полной программе, а это значит…» – подумал Родион и тяжело вздохнул, чуть не задохнувшись от тяжести внутри. Это значит, что не видать ему ни любимой Маруси, ни того уютного домика в пригороде, о котором они так часто мечтали вместе, ни троих детишек, которых собирались назвать в честь родных, ни чего-либо вообще. Всё, что было спланировано, начиная от помолвки и заканчивая цветом обоев в детской комнате, может рухнуть в одночасье. А ведь совсем недавно они лежали под звёздным небом, обнимались, говорили о будущем… ну, это уже личное.
Единственный человек, который ехал в машине с ощущением, что сделал нечто очень хорошее и правильное, был майор Прокопчук. Он с самого начала, ещё когда только впервые увидел эту «сладкую парочку», возненавидел обоих всеми фибрами души. Ренат Евграфович искренне не понимал, как можно заниматься романтикой в такой обстановке. Каждый день в госпиталь привозят раненых, каждый день кто-то из них прямо здесь, в этом самом коридоре или палате, становится «двухсотым», и это – горе, боль, разрушение семей. А эти двое продолжают ворковать, как два… Прокопчук долго ломал голову, пытаясь подобрать подходящее сравнение, чтобы выразить своё презрение и раздражение. Потом придумал: «Два тупых, бесполезных голубя!»
Ему невольно вспомнились горлицы, которые однажды завелись на соседнем балконе. Свили себе гнездо в укромном уголке, и поначалу казалось, что ничего страшного – ну, прилетели птички, живут себе. Но затем выяснилось, что эти создания, хоть и принадлежат к семейству голубиных, не просто воркуют, как положено их сизым собратьям. Нет, они угукают и делают это довольно громко, причём способны на такое часами. «Угу-гу-гу, угу-гу-гу» – так начинало раздаваться буквально в нескольких метрах от окна квартиры Прокопчука. И особенно летом, когда ночью хочется спать с открытым окном, эти чертовы птицы стали для него настоящей пыткой. Они просыпались около четырёх-пяти часов утра, и начиналось: «Угу-гу-гу…»
Сначала Ренат Евграфович думал, что это временное явление. Оказалось, нет. Горлицы вели себя так постоянно, словно у них была цель специально выводить его из себя. А потом у них ещё и птенцы появились – новые источники шума и хаоса. Взбешённый, Прокопчук однажды не выдержал, купил пневматический пистолет, и, воспользовавшись моментом, когда над городом пролетал вертолёт – частое явление, ведь неподалёку находилась часть «Санавиации», – аккуратно расстрелял птиц вместе с гнездом, с истинным наслаждением наблюдая, как в воздух взметнулись пух, перья и обломки веточек. Что-то ещё и протекло – видимо, там были яйца. После этого угуканье прекратилось, и доктор Прокопчук снова смог спать спокойно, без кошмаров и внезапных пробуждений.
Вот и теперь, возвращаясь в госпиталь, он был твёрдо уверен: больше эти двое миловаться не станут. Да и времени для этого уже не останется – Ренат Евграфович знал, что за свой проступок Родион буквально завтра отправится штурмовиком на передовую, а в его возвращении майор не был уверен ни на грош. Но самое главное, – и об этом даже от самого себя он упорно скрывал, – истинная причина его поступка в райцентре, когда он намеренно сорвал церемонию бракосочетания молодых, заключалась совсем не в служебной дисциплине или нравственном негодовании. Нет, всё было гораздо проще и одновременно страшнее. Доктор Прокопчук возжелал Марусю.
Это случилось совершенно внезапно, как гром среди ясного неба. Она шла перед майором по дорожке, освещённая ярким полуденным солнцем, и лучи просвечивали тонкую ткань её платья, словно бумагу. С того дня – примерно месяц назад – Ренат Евграфович начал замечать её особенным образом. Он стал чаще заглядывать в столовую, порой приходил туда специально, лишь бы увидеть девушку, наблюдал за её движениями, за тем, как она разливает щи, улыбаясь каждому, за игрой света на её русых волосах. Он запоминал каждый жест, каждый взгляд, а потом возвращался в свой жилой блок, ложился на койку, закидывал руки за голову и предавался мыслям, от которых сама Маруся, будь она в курсе, сначала бы густо покраснела, а потом так бы надавала ему по голове своей любимой чугунной сковородкой, что последние порочные фантазии вылетели бы из черепушки без следа.
Прокопчук долго не понимал, что делать со своим тайным желанием. Оно терзало его, как заноза под ногтем – болезненно, назойливо, но вытащить невозможно. А теперь вдруг стало ясно: с отъездом Родиона его шансы сблизиться с пухленькой, румяной, добродушной поварихой значительно возрастут. Настолько, что Маруся может стать даже его походно-полевой женой. Только нужно немного постараться и сделать так, чтобы девушка скорее забыла своего суженого-ряженого.
Ренат Евграфович бросил исподлобья ненавистный взгляд в затылок водителя, но тот ничего не заметил. Майор же в этот момент едва сдержал довольную усмешку. Лучший способ сблизиться с женщиной – утешить её в горе. А для этого всего-то надо сделать так, чтобы рядовой Раскольников… исчез. Не просто пропал без вести, не попал в плен – это всегда оставляет место для надежды. Нет, пусть будет официально признан «безвозвратными потерями». Пусть его имя внесут в список «двухсотых», пусть дадут над могилой прощальный залп, пусть Маруся обо всём узнает. И тогда кто пригреет её одинокое сердце? Кто станет опорой в трудную минуту?
«Кто же тебя утешит, Марусенька?» – задал себе вопрос Прокопчук, не отводя взгляда от её русых завитков, колышимых ветерком из приоткрытого окна. И сразу же нашёл ответ: «Разумеется, это буду я, моя ты хорошая…»
Вскоре показались знакомые ворота госпиталя. Майор натянул на лицо маску глубоко огорчённого человека, озабоченного судьбой подчинённых и их моральным состоянием. Именно в таком виде ему предстояло войти в кабинет подполковника Романцова и доложить обо всём, что произошло в райцентре, а именно о провале миссии под названием «ЗАГС». Но внутри, за этой маской, всё так же теплилась радостная мысль: теперь-то уж точно Маруся будет его. «И в каком столетии не живи, Никуда не денешься от любви», – мысленно пропел майор.
***
Пока Прокопчук трясся обратно из райцентра, укачиваясь на ухабах и мысленно пережёвывая произошедшее, посчитав его удачным поворотом судьбы, в госпитале хирурги Соболев и Жигунов уже были в самом разгаре операции. Пациенткой оказалась гражданская женщина, лет двадцати восьми, доставленная из ближайшего населённого пункта с подозрением на обострение панкреатита. Состояние было тяжёлым – бледность, холодный пот, слабость, выраженная болезненность в эпигастре. Медики решили не медлить и готовили к лапароскопии.
– Крупная дама, – заметил Гардемарин, когда санитары помогали перегружать девушку с каталки на операционный стол. – Килограммов сто, наверное.
– Не знал, Денис, что тебе пухлые не нравятся, – отозвался Дмитрий шутливо, протирая руки антисептиком. – Я полагал, что в отношении слабого пола ты всеяден.
– Ну ты уж скажешь! – возмутился доктор Жигунов, поправляя маску. – Да просто констатировал факт, коллега. А вообще… был я таким, не стану отрицать. И вот даже при дамах признаюсь: мне нравились женщины всех возрастов, от 18 до… ну, допустим, до среднего пенсионного. Комплекция же никогда не играла никакой роли.
– Ужас какой, – фыркнула медсестра Каюмова, аккуратно раскладывая инструменты.
– Хорошо, Полиночка, что вы ему не попались на жизненном пути этак с полгода тому назад, – весело сказал военврач Соболев, натягивая перчатки. Его настроение сегодня было необычайно бодрым, и всё благодаря любимой Кате, которая почти до рассвета не давала ему спать. А может, и он ей, но эта тайна осталась под покровом ночи.
– А что бы было? – поинтересовалась девушка, делая вид, что ей действительно интересно.
– Слямзил бы с потрохами, – хохотнул Гардемарин. – Как в той песенке: «Он её голубушку шмяк-шмяк-шмяк-шмяк...» – и тут же получил свирепый взгляд от Дмитрия.
– Ладно, коллеги, давайте вернёмся к серьёзному, – прервал забавные разговоры доктор Соболев, застёгивая перчатки. – У нас тут острый панкреатит, будем работать…
– И не только… – неожиданно добавила Полина, протягивая Дмитрию результаты анализа крови.
– Что не только? – спросил хирург, беря листок. Прочитал – и тихо ахнул:
– Ничего себе!
– Ого… – произнёс Гардемарин, заглядывая через плечо. – Полина, срочно нужно УЗИ.
– Сейчас, – ответила медсестра и поспешила за аппаратом, сноровисто катя его по полу на колёсиках.
– А я думал, она просто полная, – немного растерянно сказал Денис, глядя на пациентку.
– Выходит, мы оба относительно её крупно ошиблись, – заметил доктор Соболев, возвращаясь к столу.
Через четверть часа УЗИ-диагностика подтвердила: беременность – восемь месяцев. Это перевернуло всю картину. Теперь это была не просто экстренная операция – речь шла о двух жизнях. Решение было принято моментально: необходимо провести кесарево сечение, пока ещё есть время спасти и мать, и ребёнка.
– Акушеров будем звать? – спросил доктор Жигунов, и голос его звучал осторожно, почти виновато.
Дмитрий строго посмотрел на него, решив, что коллега опять взялся за старое – шутить в неподходящий момент. Но, увидев, как тот растерянно сжал губы и отвёл глаза, понял: не шутка это была.
– Блин, прости, Дима, я совсем уже… – поспешил оправдаться Гардемарин.
– Ничего, бывает, – коротко ответил Соболев, уже переключившись на работу. – Приступаем.
Обе операции прошли успешно: малыш был извлечён, и им оказалась прелестная, вполне здоровая девочка, которую сразу же передали бабушке – матери пациентки. Собственно, именно она и привезла дочь в госпиталь, но самое поразительное было в другом. Когда женщина увидела новорождённого грудничка, она ахнула и закрыла рот руками, не веря своим глазам.
– Что с вами? Что такое? – удивлённо спросила медсестра Каюмова, заметив её реакцию.
– Я даже не знала, что дочка беременная… – ошеломлённо произнесла женщина, всё ещё не в силах отвести взгляда от маленькой внучки.
– То есть как это? – поразилась Полина, слегка отводя взгляд от крохотного личика малышки.
– Ну, я думала, она просто поправилась последнее время, – ответила мать, которая буквально полчаса назад стала бабушкой. – Живот какой-то странный, ну, может, съела чего-то не то или давление подскочило… А тут вон оно что…
Полина только хихикнула, прижав ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться вслух, и поспешила вернуться на рабочее место, оставив новоиспечённую бабулю нянчиться с внучкой. Пока она спешила по коридору, ей навстречу вышли хирурги Соболев и Жигунов. Оба явно хотели подышать свежим воздухом после напряжённой операции. Туда же, к крыльцу, где стояли две пепельницы и скамейка, подошёл с хмурым видом майор Прокопчук. Он заметил их и решил, что не хочет докладывать Романцову.
– Что случилось, Ренат Евграфович? – заволновался Соболев, заметив его выражение лица. – Не доехали до райцентра?
– Доехать-то доехали, – отозвался майор, показательно вздохнув и поправляя ремешок на часах. – Толку-то мало…
– В смысле? – удивился Жигунов.
– Пришли, а та женщина, которая работает в ЗАГСе, категорически отказалась регистрировать их брак.
– На каком основании? – нахмурился Дмитрий.
– Да чёрт её знает, – махнул рукой Прокопчук. – Я уж и так уговаривал, и эдак. Обещал разное, даже намекнул, что могу повлиять… Но она ни в какую. Нет, говорит, права не имею и всё тут.
– Да почему? – поразился Жигунов. – Я же сам договаривался, она должна была согласиться!
– Видать, передумала, – пожал плечами майор, внутренне ликовавший от того, как эти двое были озадачены, ошарашены и расстроены. Ренат Евграфович всегда воспринимал хирургов Соболева и Жигунова как две занозы в горле, о которых мечтал избавиться, но пока мог лишь делать им мелкие, но злобные пакости.
– Кажется, я понял, – продолжил он. – Она сказала, что для регистрации брака молодым даётся месяц на размышление. Подали заявление – ждите.
– Да не может Родион ждать! – воскликнул хирург Жигунов. – Он завтра уезжает на передовую! Эта курица не захотела войти в положение бойца?!
– Не пожелала понять, – эхом отозвался Прокопчук, пряча довольную усмешку за маской огорчения.
– Денис, позвони своей знакомой, – предложил Соболев. – Спроси, может, она что-то неправильно передала?
– Конечно, сделаю вечером, – кивнул Жигунов, но тут же вздохнул. – Только ты сам понимаешь, уже поздно. А Родиону завтра утром уезжать.
– Да, точно… – окончательно расстроился Дмитрий. Он ведь планировал, что после ЗАГСа молодых обвенчает священник, а теперь даже звонить ему не было смысла – по закону обряд нельзя совершить без официального документа. «Чушь какая-то, – подумал он. – У нас же церковь отделена от государства! Почему тогда она требует подтверждения?» Но ответа на этот вопрос у него не нашлось.
– Молодые-то где? – спросил Соболев.
– Не знаю, – пожал плечами Прокопчук. – Грустят, наверное, где-нибудь в уголке.
– Ладно, я доложу Романцову, – сказал Дмитрий.
– Как знаешь, – кивнул майор и пошёл к себе в блок. Зайдя в комнату, закрыл дверь и неожиданно громко расхохотался.
– А жизнь-то налаживается! – радостно сказал он, вспомнив старый анекдот. – Ага, налаживается!