Письмо лежало на столе уже третий день, а я все не могла заставить себя его перечитать. Странно, как несколько строчек могут перевернуть всю жизнь. Особенно когда они написаны рукой человека, которого считаешь самым близким.
— Лен, ты опять сидишь над этим письмом? — Муж заглянул в комнату, держа в руках чашку чая. — Может, выбросишь его наконец?
— Не могу, Серёж. Не понимаю, как она могла такое написать.
Он поставил чашку передо мной и присел на край стула.
— Расскажи ещё раз. Может, вместе разберёмся.
Я вздохнула и разгладила листок. Почерк Оли был знаком до боли — такой же аккуратный, как в школьных тетрадках, когда мы делали уроки за одним столом.
— Она пишет, что я всегда была эгоисткой. Что использовала её доброту. Что когда папа умирал, я думала только о наследстве.
— Это полная чушь, и ты это знаешь.
— Знаю. Но почему она так думает? Мы же сестры, мы выросли в одной семье.
Сергей молчал, и я понимала почему. Он видел, как я металась между больницей и домом в те страшные месяцы. Как продавала свою машину, чтобы оплатить лечение отца. Как плакала по ночам от бессилия.
— Позвони ей, — предложил он. — Поговорите как взрослые люди.
— Звонила. Не берёт трубку. А когда Максим ответил, сказал, что Оля не хочет со мной разговаривать.
Телефонный звонок прервал наш разговор. Я взглянула на экран и увидела незнакомый номер.
— Лена Викторовна? Это Анна Петровна, соседка вашей сестры. Не могли бы вы подъехать? С Ольгой что-то случилось.
Сердце екнуло.
— Что случилось? Она в больнице?
— Нет, она дома. Но... лучше приезжайте. Максим в командировке, а она совсем плохая.
Я схватила ключи и выбежала из дома. По дороге в голове крутились самые страшные мысли. Что бы ни было между нами, Оля оставалась моей сестрой. Единственной.
Анна Петровна встретила меня у подъезда. Пожилая женщина выглядела встревоженной.
— Она не выходит уже неделю. Сегодня утром слышала, как плачет. Решила проверить, а она дверь не открывает. Только говорит, что всё в порядке. Но голос какой-то странный.
— У вас есть ключи?
— Максим оставил на всякий случай.
Мы поднялись на седьмой этаж. Я позвонила в дверь.
— Оля, это я. Открой, пожалуйста.
Тишина. Потом тихий голос:
— Уйди, Лена. Не хочу тебя видеть.
— Анна Петровна волнуется. Мы все волнуемся. Открой хотя бы на минутку.
— Я же сказала — уйди.
Но в голосе слышались слёзы. Я кивнула соседке, и она достала ключи.
Квартира встретила полумраком. Шторы были задёрнуты, везде валялись грязные тарелки и стаканы. Оля сидела на диване в старом халате, с растрёпанными волосами.
— Зачем ты пришла? — Она даже не подняла головы.
— Потому что ты моя сестра. И потому что я люблю тебя, даже если ты этого не понимаешь.
— Не надо. Не надо этих слов.
Я села рядом, несмотря на её сопротивление.
— Оля, что происходит? Почему ты написала то письмо?
— Потому что это правда. Ты всегда была главной, а я — тенью. Умная Лена, красивая Лена. А Оля — так, довесок.
— Откуда у тебя такие мысли?
— Да открой глаза! Папа всегда тебя больше любил. Мама тоже. Когда мы были маленькими, они хвалили твои рисунки и не замечали моих. В школе учителя говорили: "А, сестра Лены! Надеемся, ты тоже будешь хорошо учиться". Будто у меня нет своего имени.
Я слушала и не могла поверить. Неужели она всю жизнь так думала?
— Оля, это же не так. Помнишь, как мама радовалась твоим пятёркам по математике? Она всем рассказывала, какая ты способная.
— Врёшь. Она говорила: "Хоть одна дочь будет с головой".
— Это не правда, и ты это знаешь.
Оля вскинула голову, и я увидела её покрасневшие глаза.
— А когда папа умирал? Ты думала только о квартире. Как бы получить большую долю.
— Я думала о том, как его спасти! Я продала машину, заложила свою квартиру!
— А потом сразу стала решать, что делать с наследством.
— Потому что нужно было платить долги за лечение! Ты помнишь, сколько мы должны были клинике?
Оля помолчала.
— Но ты не спрашивала моего мнения. Сама всё решила.
— Я пыталась с тобой говорить, но ты сказала, что тебе всё равно. Что у тебя своих проблем хватает.
— Потому что ты всегда всё решаешь сама! Никогда не спрашиваешь, что я думаю!
Я поняла, что мы говорим на разных языках. Каждая видела одни и те же события по-своему.
— Оля, а помнишь, как я тебя защищала от Витьки Сомова в восьмом классе? Когда он тебя обижал?
— Помню. Но это было не для меня. Ты просто любишь командовать.
— А когда ты поступала в институт, кто тебе готовил шпаргалки?
— Ты. Но только потому, что тебе было стыдно за глупую сестру.
Каждое моё воспоминание о заботе она переворачивала наизнанку. Я начинала понимать, что происходило в её голове все эти годы.
— А когда ты вышла замуж, кто организовывал свадьбу?
— Ты. Потому что я, по-твоему, ни на что не способна.
— Потому что ты работала в две смены и у тебя не было времени! Потому что я хотела, чтобы у тебя была красивая свадьба!
— Хотела, чтобы все видели, какая ты заботливая сестра.
Я встала и подошла к окну. За стеклом начинало темнеть.
— Знаешь что, Оля? Может, ты права. Может, я действительно слишком много брала на себя. Но не потому, что считала тебя неспособной. А потому, что любила тебя и хотела помочь.
— Помочь или показать, кто здесь главный?
— Честно? Не знаю. Может, и то, и другое.
Она посмотрела на меня удивлённо.
— Я всю жизнь считала себя старшей сестрой, хотя разница между нами всего два года. Может, я действительно не давала тебе возможности быть самостоятельной.
— Наконец-то ты это признала.
— Но и ты подумай — может, ты сама не хотела брать ответственность? Было удобно, когда кто-то всё решает за тебя?
Оля молчала.
— Когда папа болел, я не видела от тебя никакой инициативы. Ты приходила в больницу, садилась рядом с ним, а все вопросы с врачами решала я. Все процедуры, все анализы, все консультации — всё через меня.
— Потому что ты сама всё забирала в свои руки!
— А ты пыталась что-то сделать? Хоть раз? Или просто ждала, когда я всё улажу?
Она отвернулась к стене.
— Знаешь, что я думаю? Мы обе виноваты. Я — в том, что слишком много брала на себя. А ты — в том, что позволяла мне это делать.
— Значит, я опять виновата?
— Мы обе виноваты. Разница в том, что я готова это признать и попытаться что-то изменить.
Оля встала и прошла на кухню. Я слышала, как она моет посуду.
— Хочешь чай? — крикнула она.
— Хочу.
Мы сидели за кухонным столом и пили чай в тишине. Наконец Оля заговорила:
— Когда мы были маленькими, я хотела быть такой же смелой, как ты. Ты всегда знала, чего хочешь. А я боялась даже мороженое у продавца попросить.
— Я помню. Ты всегда просила меня купить.
— Да. И постепенно это стало привычкой. Сначала мороженое, потом всё остальное.
— А я привыкла всё решать. Мне казалось, что я тебя защищаю.
— Может, и защищала. Но от чего? От жизни?
Мы снова замолчали. Потом Оля сказала:
— Знаешь, что меня больше всего бесило? Что ты всегда была права. Твои решения почти всегда оказывались правильными.
— Не всегда. Просто ты не видела моих ошибок.
— Например?
— Например, мой первый брак. Ты была против Игоря с самого начала, а я не слушала. Потом три года мучилась.
— Это правда. Но ты меня тогда послала подальше.
— Потому что не хотела признавать, что ты права.
— А когда я хотела бросить институт, ты меня отговорила. И правильно сделала.
— Но выбор должен был быть твоим.
Оля налила себе ещё чай.
— Лена, а ты помнишь, как я тебе завидовала?
— Завидовала? Чему?
— Всему. Твоей уверенности, твоим успехам, тому, как легко ты со всеми общаешься.
— А я завидовала тебе.
— Мне? Чему?
— Тому, как легко ты живёшь. Как умеешь радоваться мелочам. Как не переживаешь по пустякам.
— Не переживаю? Да я всю жизнь переживаю!
— Но не показываешь. А я всё держу в себе, пока не взорвусь.
— Как сейчас взорвалась я.
— Как сейчас взорвалась ты.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг засмеялись. Первый раз за много дней.
— Мы идиотки, — сказала Оля.
— Полные идиотки.
— Лена, а что теперь? Как нам быть?
— Не знаю. Может, попробуем по-другому?
— Как?
— Ты будешь говорить, что думаешь. А я буду слушать. Перед тем как что-то решать, буду спрашивать твоё мнение.
— А я буду пытаться быть более самостоятельной.
— И мы обе будем помнить, что мы сестры. Что бы ни случилось.
— Даже если я снова напишу тебе гадкое письмо?
— Даже тогда. Но лучше не пиши. Приходи и говори в лицо.
— Договорились.
Оля встала и обняла меня. Крепко, как в детстве.
— Прости меня, Лена. За письмо, за все эти слова.
— И ты меня прости. За то, что не слушала тебя. За то, что не замечала, как тебе плохо.
— Знаешь, что самое странное? Я готовилась к этому разговору несколько месяцев. Репетировала, что тебе скажу. А получилось совсем не то, что планировала.
— А что планировала?
— Хотела окончательно поругаться. Чтобы больше никогда не видеться.
— И что передумала?
— Поняла, что не могу без тебя. Что ты всё-таки моя сестра.
— А я поняла, что люблю тебя не за то, что ты во всём со мной соглашаешься, а за то, что ты есть. Такая, какая есть.
— Даже если я буду с тобой спорить?
— Особенно если будешь спорить.
Мы убрали квартиру, приготовили нормальный ужин. Я рассказала Оле про новую работу, про Сергея, про планы на лето. Она рассказала про проблемы с Максимом, про которые я раньше не знала.
— Почему ты мне не говорила? — спросила я.
— Боялась, что ты скажешь "а я тебя предупреждала".
— А я действительно предупреждала?
— Нет. Но мне казалось, что предупреждала.
— Оля, я не хочу быть твоей мамой. Хочу быть сестрой.
— А я не хочу быть твоей дочкой. Хочу быть подругой.
— Тогда давай попробуем. Будем сестрами и подругами.
— Давай.
Уже поздно вечером, когда я собиралась уходить, Оля сказала:
— А письмо я всё-таки не зря написала.
— Почему?
— Потому что оно заставило нас наконец поговорить по-настоящему. Честно.
— Это правда. Может, нам стоило поговорить раньше.
— Может. Но лучше поздно, чем никогда.
— Лучше поздно, чем никогда.
Я шла домой и думала о том, как мало мы знаем людей, которых любим. Как много домысливаем, как много принимаем на веру. Оля всю жизнь была рядом, а я не знала, что творится у неё в душе. Не знала, что она чувствует себя младшей не по возрасту, а по значимости.
Дома меня ждал Сергей.
— Ну как? Разобрались?
— Разобрались. Оказывается, я всю жизнь была деспотичной старшей сестрой.
— И что теперь?
— Теперь буду просто сестрой. Без приставки "старшая".
— А она?
— А она будет просто сестрой. Без приставки "младшая".
— Мудро.
— Да. Жаль, что поняли это только сейчас.
Я достала из сумки Олино письмо — то самое, которое мучило меня несколько дней.
— Что с ним делать будем?
— Сожжём. Оно своё дело сделало.
— Какое?
— Заставило нас стать настоящими сестрами. Наконец-то.