Глава 39
Боль пришла внезапно – острая, как удар кинжала под коленную чашечку. Глухарев даже не услышал выстрела, только ощутил резкий толчок в ногу и мгновенное онемение, которое сразу же сменилось жгучей болью. Он сделал ещё шаг, второй, левая нога подкосилась, и он рухнул на землю. Падение было мягким, трава здесь росла густо, будто специально создавая мягкий душистый ковёр. Но об этом врач подумал потом. Сейчас же он просто лежал, опираясь на локти, жадно хватая ртом воздух.
Не сразу, но вскоре стало понятно: слева, в области колена, произошло нечто серьёзное. Не просто царапина, ради которой даже волноваться бы не стоило. Военврач пошевелил пальцами левой ступни. Они с трудом повиновались приказу мозга. Движение ощущалось, но едва, где-то далеко. Боль же была близкой, – такой, что хотелось закричать, но Глухарёв лишь плотно сжал зубы. Нельзя терять контроль. Он врач, и знает, что шок может прийти быстрее, чем пуля. К тому же непонятно, какая обстановка вокруг, и его голос может приманить нацистов.
Он потянулся к подсумку, где всегда держал аптечку первой помощи. До укладку было уже не дотянуться, – при падении отлетела на пару метров. Руки мелко дрожали, но доктор заставил себя работать быстро и точно. Сначала ввести два препарата: противошоковый и обезболивающий. Укол сделал себе сам, чуть выше бедра. Почти моментально стало поле легче, но вовсе не потому что боль исчезла, а потому что разум стал отдаляться от неё, как будто отгораживаясь толстой стеной.
Потом Михаил начал накладывать жгут. Каждое движение давалось с трудом. Перед глазами всё плыло, будто в тумане, голова кружилась, холодный пот стекал со лба, не хватало воздуха. Он чувствовал, как внутри всё сжимается , организм готовился к последнему рубежу. Но держался из последних сил, потому как было ясно: если сам себе не поможет, то кто тогда? Кто лучше него, опытного хирурга, лучше знает, как поступать в таких обстоятельствах?
Сусанин, бежавший впереди, долго не замечал, что офицер отстал. Лишь через минуту, удалившись на добрую сотню метров он оглянулся, заметил пустое пространство позади, резко остановился. Присел, осторожно оглядел окрестности, поводя автоматом и проверяя, нет ли рядом противника, затем, пригибаясь, бросился назад.
– Док, что с тобой? – спросил он, тяжело дыша. – Ты чего тут застрял?
Глухарев сидел, привалившись к стволу ближайшего дерева, до которого сумел доползти, лицо его было белым, губы плотно сжаты, взгляд направлен куда-то вдаль, будто он уже не видел ничего вокруг. Всё это Сусанин заметил сразу же и сделал вывод: перед ним тяжёлый «трёхсотый».
– Меня крепко зацепило, – прохрипел военврач. – Михаил, посмотри, что там такое. Сам уже не дотянусь.
Сусанин опустился на одно колено, наклонился, заглянул с одной стороны, потом с другой. Его лицо стало каменным. Под кожей на скулах задвигались желваки. Он увидел, что конечность странно изогнулась , неестественно, словно кто-то переставил кости местами, а потом попытался всё вернуть, как было, но оказался не силён в анатомии.
– Док… – сказал штурмовик тихо. – Похоже, тебе колено раздробило.
Глухарев скривился, судорожно сжал кулаки. Ему стало очень обидно: столько прошли, и тут на тебе, доктор, получи и распишись в ведомости!
– Ладно, – прошептал он, – оставь меня здесь. Сам уходи к нашим.
Сусанин нахмурился, его взгляд стал жёстким.
– Ещё раз такое скажешь, – процедил он сквозь зубы, – не посмотрю, что ты офицер и врач, а заряжу в лоб прикладом в воспитательных целях.
Михаил горько усмехнулся.
– Ну, тогда будем решать, что делать.
Сусанин огляделся. Бой, который совсем недавно, казалось, держит их в плотном кольце, теперь продолжался где-то вдалеке, пули пока сюда не долетали. Вокруг был лес, местами поросший высокой травой и кустарником. Боец приметил невдалеке густые заросли калины, –самое подходящее место для временного укрытия. Там можно было переждать, перевязать рану и связаться со штабом.
Он подошёл к врачу, крепко обхватил его одной рукой, помогая подняться. Расположился с левой стороны так, чтобы у Глухарёва была возможность, поджав раненую ногу, при ходьбе опираться на правую.
– Давай, Док, потопали, – сказал Сусанин. – Вот туда, где потише.
Так, медленно и осторожно, они двинулись к укрытию. Забравшись в самую гущу кустарника, Сусанин аккуратно усадил Глухарева на землю, достал нож и расчистил небольшое пространство, достаточное, чтобы поместиться вдвоём. Срезал лишние ветви и даже сгрёб опавшие ещё с прошлых сезонов листья, чтобы сделать мягкую подстилку. На неё доктор и улёгся, ощущая, как тело покидают последние силы.
Потом штурмовик вынул индивидуальный перевязочный пакет и склонился над повреждённым коленом товарища:
– Может, сам сможешь? – спросил на всякий случай.
Глухарев отрицательно покачал головой:
– Нет… не смогу, давай лучше ты.
Сусанин кивнул, вздохнул и принялся за дело. Он не был медиком, но за годы войны научился многому. А сейчас главное не дать крови вытечь слишком много и защитить рану от грязи.
Где-то вдалеке по-прежнему звучали выстрелы. Но здесь, в гуще кустов, было почти тихо. Только тревожное дыхание друга да шуршание листьев на ветру. Михаил Глухарев лежал и пытался осмыслить происходящее. В голове гудело, как будто внутри кто-то надоедливо стучал молотком по железным трубам. Анестезия работала, но не идеально; остаточная боль, глубокая и тянущая, напоминала доктору, что рана серьёзнее, чем он хотел бы думать. Он попытался осторожно прощупать ногу, но едва коснулся места повреждения, как резко отдернул руку. Даже через одежду чувствовалось беспокойное вздутие, странная подвижность костей. Всё это говорило о внутрисуставном переломе или, того хуже, о раздробленном колене.
Сусанин был прав. Ранение действительно оказалось чрезвычайно тяжёлым. Как врач и хирург с пусть и небольшим, но всё-таки полевым опытом, Глухарев знал: если его не доставить в полноценную операционную в ближайшие часы, шанс спасти ногу будет стремительно снижаться. Теоретически, при идеальных условиях, можно было бы провести сложнейшую реконструкцию сустава, восстановить связки, установить титановые скрепляющие элементы. Но эти условия были так далеки от реальности, что мысль об этом казалась почти издёвкой. Ни нейрохирургов, ни травматологов рядом не было. Не было даже простенькой звонилки, чтобы вызвать помощь, да тут они и не работают, – станции РЭБ глушат. А уж о стерильной операционной или компьютерной томографии и говорить не приходилось, – они находились где-то за чертой возможного.
К тому же время утекало, как вода в песок. Не оставалось ни единого лишнего часа. Положение их тоже оставляло желать лучшего. Местность была незнакомой, ориентиров никаких. Сусанин не мог точно сказать, где они находятся, да и сам Глухарев после нескольких резких поворотов и вынужденных перебежек перестал понимать, куда они попали. Ушли далеко от того окопчика, в котором скрывались, так что, вполне возможно, даже оказались в тылу противника. И куда теперь? Назад, на запад, соваться было слишком опасно. Оставалось лишь выбирать между севером, востоком и югом, надеясь, что в какой-то из этих сторон линия фронта не слишком плотно заблокирована.
– Можешь связаться по рации? – спросил доктор Глухарев, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. – Вызвать помощь?
Сусанин покачал головой:
– Прости, Док… Не могу. Рация рядовым не положена. Мы хоть и батальон спецназначения, но на всех аппаратуры не напасёшься. А твою, кажется, ты где-то обронил, – он коротко взглянул на разгрузку врача, давая понять, что говорит не просто так.
Глухарев медленно потрогал карманы на разгрузке, потом на поясе. Да, её не было. Он вспомнил, как несколько раз падал, перекатывался, полз под огнём; вполне вероятно, аппарат выпал ещё тогда. Это был небольшой, прочный передатчик, размером чуть больше старого кнопочного телефона. Теперь же он лежал где-то в траве, может быть, в десятке метров, а может, и вовсе на другой стороне поляны. Одному Богу известно.
Тишина вокруг стала особенно острой. Только шуршание листьев на ветру да далёкие, приглушённые расстоянием выстрелы напоминали, что война продолжается.
– Что будем делать? – спросил Михаил, глядя прямо в глаза своему спутнику.
Сусанин задумчиво прислушался к окружающему миру, словно пытаясь на слух определить, в какую сторону можно двинуться.
– Вот что, Док. Я сейчас схожу на разведку, – сказал он наконец. – Посмотрю, что и как. Потом вернусь, решим вместе. Держись, дружище, – и, не дожидаясь ответа, он исчез в зарослях.
Доктор Глухарев остался один. Тишина вокруг стала почти физически ощутимой, как плотная ткань, которой накрыли голову. Он прикрыл глаза, пытаясь отдышаться, но каждый вдох давался с усилием. Не от боли, – та уже не терзала так остро, скорее будто отдавалась где-то глубоко в теле эхом далёкого выстрела. Скорее от понимания: он завис между жизнью и чем-то другим, неопределённым, что пока не хотелось называть словом «смерть».
Михаил снова посмотрел на свою ногу. Алое пятно проступило сквозь повязку, но не сильно, жгут держал. Всё равно это был сигнал тревоги. Если там окажется внутреннее кровотечение или инфекция, то без операции ему не дожить до рассвета. Он знал это лучше, чем кто бы то другой. «Может, и правда проще было бы остаться здесь насовсем?», – мелькнуло у него в голове. Но тут же одернул себя:
– Не смей! – прошептал. – Не сейчас. Не здесь!
Ветер колыхнул кусты, и Михаил невольно вздрогнул. Ему показалось, что это шаги. Или голоса. Он потянулся к поясу, но там, конечно, не было ничего. Пистолет он опустошил ещё в те минуты боя, когда отдал весь боезапас для автомата Сусанину, а нож остался... он не помнил, когда в последний раз его видел. Доктор чувствовал себя беспомощным, как новобранец на первом огневом рубеже.
Силы уходили. Он чувствовал это по тому, как холод медленно подбирался к пальцам рук. Это был знак – организм начинает сдавать. Шок, потеря крови, стресс. Все эти слова он сам не раз произносил пациентам, уверенно, с профессиональной уверенностью. А теперь они были про него. Михаил попытался вспомнить лицо матери. Не получилось сразу. Лицо расплывалось, как изображение на старой фотоплёнке. Зато ясно вспомнились запах её духов, тёплый, чуть пряный, и мягкое шуршание платка из козьего пуха, который он однажды ей подарил. Вышло это случайно: был в командировке в сельской местности, проезжали небольшой базарчик, там сидела старушка-божий одуванчик. Михаил попросил остановиться, выскочил, сунул старушке тысячу рублей, – она просила всего двести, – и бегом обратно в машину. Матери тот платок очень понравился…
Теперь вечность была совсем рядом. Только вот он не был готов к ней. Где-то вдалеке, за границей поляны, снова послышались выстрелы. Они приглушались расстоянием и «зелёнкой», но всё равно напоминали, что война где-то рядом. Просто обошла его стороной на время. Возможно, чтобы вернуться с новой силой.
Время постепенно начало терять свои очертания. То ли десять минут прошло, то ли полчаса, Михаил никак не мог определить, а посмотреть на часы не догадался. В голове возникали обрывки мыслей, образов, воспоминаний. Университетская скамья, первый труп на практике, операция, после которой он впервые вышел на улицу и долго стоял, дрожа от осознания, что человек жив благодаря ему. Теперь, получается, сам готовился стать пациентом, правда, никто не спешил ему на помощь.
Он на миг, всего на чуть-чуть закрыл глаза. Может быть, на дольше. Когда открыл их вновь, мир вокруг стал немного другим. Цвета потускнели, контраст исчез. Военврач не испугался, просто понял: если сейчас ему суждено уйти, то он сделает это тихо, без шума свидетелей. Как тысячи других, чьи имена останутся только в памяти близких и на табличках могильных крестов. Но внутри что-то сопротивлялось, никак не желало сдаваться. Глухарёв не знал, как называется это чувство, – упрямство, гордость или простой инстинкт самосозерцания. Но он решил, что надо бороться дальше.
Посмотрел в небо, едва видимое сквозь ветки. Серое, затянутое облаками. Ни единого яркого просвета. Такое же, как настроение. Военврач подумал, что, может быть, завтра будет солнце. Всё-таки здесь места красивые, к тому же стоит лето. «Эх, теперь хорошо бы на рыбалку с удочкой, – подумал с тоской. – Забраться куда-нибудь подальше, сесть на бережок, достать бутылочку пенного, сделать глоточек… Всё бы теперь за это отдал».
Михаил не знал, что пока он рассуждал о жизни и смерти, то мечтая, то мысленно прощаясь с миром, боец Сусанин шёл осторожно, прижимаясь к земле, будто пытаясь с ней слиться. Каждый шаг давался не просто так: нужно было следить за направлением, за звуками, за тем, чтобы трава под ногами не зашуршала слишком громко или даже ветка не треснула. Штурмовик понимал: сейчас он один, без поддержки, спину и фланги ему прикрывать некому, и если кто-то появится внезапно из числа ошалевших нацистов, то действовать нужно будет первому, а иначе…
Он вышел к краю оборонительного рубежа, где ещё недавно был длинный ход сообщения и два блиндажа, а теперь – разверченная, прокопчённая земля, тлеющие стволы деревьев и тела. Много, человек двадцать. Большинство были нацистами, но также и несколько наших, – видимо, крепко врезали по врагу, приняв последний бой. Сусанину пришло понимание: подразделение врага вышло на наш опорный пункт, набросилось на него, как бешеный зверь, наши ответили, да силы оказались неравны.
Сусанин медленно прошёл стороной, стараясь не задеть ничего ногами. Потом не выдержал, поднял несколько автоматных магазинов, рассовал по карманам. Прислушался, но раненых тут не оказалось, – кажется, перед тем как пройти дальше, нацисты добили всех. В том числе, вероятно, и своих не пожалели, чтобы не возиться. Боец остановился. Сзади, чуть правее, послышалась перестрелка. Короткие очереди, глухие хлопки, – били из подствольников.
Солдат пригнулся и начал двигаться в сторону, противоположную выстрелам. Но не успел скрыться в зарослях, как услышал быстрые шаги. Определил на слух: несколько человек, возможно, трое. Они старались двигаться бесшумно, но делать это очевидно не умели. К тому же один споткнулся об корень дерева и выругался на иностранном языке, и из этой короткой фразы Сусанин сразу догадался, – польские наёмники.
Он метнулся влево, упал в кусты, прижался к земле, затаил дыхание. Через несколько секунд мимо него прошли четверо с натовском обмундировании. Один из них огляделся, замер на мгновение, словно почувствовал чужое присутствие. Потом махнул рукой, и они исчезли в стороне, откуда доносилась перестрелка.
Сусанин дал им время уйти. Хотел было положить одной очередью, да не стал: вдруг следом их ещё больше? Тогда к Доку не вернётся. Полежал ещё немного, затем медленно, почти ползком, начал отходить. Он знал, что нельзя оставаться на месте, – если эти были частью группы, то скоро здесь, вероятно, будут другие.
Он двигался минут десять, возможно больше. Не ориентируясь ни на какие знаки, кроме внутреннего чувства направления. Иногда останавливался, прислушивался, проверял, нет ли преследования. Ничего. Только ветер да птицы, которых удивительно было видеть живыми. Наконец, он остановился у поваленного дерева, присел, отдышался. В голове стучала одна мысль: «Как же тебя вытащить, Док?!» Его самого едва хватило бы, чтобы добраться до своих, а с раненым шансов почти нет. Особенно если снова начнётся боестолкновение, или их заметят. Но он не мог оставить врача. Не после всего.
Сусанин вспомнил, как военврач Глухарёв сидел, бледный, сжав зубы, как пытался сам себя перевязать, как шептал: «Не смей сдаваться!» Он был настоящим офицером, хирургом милостью Божьей. Человеком, который спасал жизни и вытащил Батю с того света. Теперь этот человек ждал его решения. Сусанин закрыл глаза, потом встал и поспешил к доктору.