Дождь стучал по стеклу старенького балкона, словно пытался докричаться до Насти. Она сидела на краю дивана, кусая губу до крови, и смотрела, как капли растекаются по грязному стеклу. Весь день прошел в тягостном ожидании. Теперь, когда ключ щелкнул в замке, сердце ее ушло в пятки.
– Ну что, доченька, встречаешь? – Голос матери, Людмилы Петровны, прозвучал неестественно бодро, как будто она возвращалась не из больницы, а с курорта. За ней, тяжело дыша и кашляя, ввалился Виктор. Его пальто было запачкано, а взгляд мутным и блуждающим. Пахло перегаром и дешевым табаком, даже сквозь запах лекарств и больничной антисептики.
Настя встала, инстинктивно отступив назад, к окну. Крошечная прихожая мгновенно наполнилась.
– Мам, привет. Как самочувствие? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Взгляд ее уперся в старенький чемодан в руках Виктора.
– Ой, слава богу, отлежалась! – Людмила Петровна с трудом сняла сапоги, опираясь на тумбочку. – А вот Виктор Васильевич меня не бросил, помог, проводил до самой двери. Герой, правда? – Она улыбнулась ему с какой-то жалкой нежностью. Виктор промычал что-то невнятное, поставил чемодан посреди узкого коридора и потянулся к карману, видимо, за сигаретой.
– Мам, – Настя сделала шаг вперед, блокируя путь в комнату. – Я… я рада, что тебе лучше. Но… мы же договаривались? Ты возвращаешься к себе. В свою квартиру.
Людмила Петровна замерла, улыбка сползла с ее лица. Она посмотрела на Настю, потом на Виктора, потом снова на дочь.
– К себе? Настя, ты о чем? Я же только из больницы! Сама дойти еле могу. А там… там пыль, холод. Никто не топил. Кто меня там встретит? Кто поможет? – Голос ее стал визгливым.
– Я помогу, мам. Сейчас соберем твои вещи, я вызову такси, довезу. Помогу убраться, куплю продукты… – Настя говорила быстро, чувствуя, как подкатывает ком к горлу.
– Нет! – Людмила Петровна вдруг топнула ногой, слабо, но с неожиданной силой отчаяния. – Я не поеду! Я не могу одна! Мне страшно! А тут… тут тепло. Ты же здесь. И Виктор Васильевич рядом. Он не оставит.
Виктор, услышав свое имя, оторвался от поисков сигарет и тупо уставился на женщин.
– Чего? – пробурчал он.
– Вот видишь? – Людмила Петровна ухватилась за его рукав. – Он не оставит. Он будет со мной. В этой комнате. Диван хороший, раскладной. Помнишь, папа его покупал? Нам с Витей тут будет нормально.
Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Комната… Ее комната. Ее единственное убежище, которое бабушка Анна Степановна, копейка к копейке, оставила ей, шестнадцатилетней, когда мать ушла жить к этому… Виктору Васильевичу, бросив дочь на произвол судьбы. Бабушка согрела, выучила, помогла встать на ноги. Эта однушка – не просто стены. Это память, это ее кров, ее воздух.
– Мама, – Настя с трудом выдавила из себя, – Виктор Васильевич не может здесь жить. Ты не можешь здесь жить с ним. Это моя квартира. Бабушкина квартира. Моя. Ты же прекрасно понимаешь.
– Твоя? – Людмила Петровна фыркнула, и в ее глазах вспыхнула старая обида. – Бабушкина? Да она всегда меня недолюбливала! Все тебе, любимой внученьке! А я что? Я же дочь! И где я была, когда тебе нужно было? А? Ты забыла, как я приезжала, когда бабушка болела? Привозила продукты, лекарства?
Настя сжала кулаки. Да, привозила. Раз в месяц. И каждый раз с упреками, что бабушка слишком много требует, что денег нет, что Виктору Васильевичу новую куртку надо. А Настя сидела у постели бабушки сутками, училась на кухне при свете настольной лампы, стирала пеленки, когда у бабушки недержание началось… Мать появлялась, как милостыню подавая свое присутствие, и исчезала, чтобы не обременять себя.
– Я не забыла, мам, – тихо сказала Настя. – Но это не меняет того, что квартира завещана мне. Законно. И я не могу… Я не хочу, чтобы здесь жил Виктор Васильевич. Ты знаешь, как он… – Она не договорила, бросая красноречивый взгляд на мужчину, который теперь ковырял в зубах и смотрел в пустоту.
– Как он что? – взвизгнула Людмила Петровна. – Он что, тебе не нравится? Он хороший человек! Просто жизнь у него сложная! Он сейчас без работы, но ищет! А ты… ты эгоистка! Думаешь только о себе! У тебя тут целая квартира! Одна! А я должна ютиться в своей развалюхе одна, больная? Ты хочешь, чтобы я умерла там, как старая собака, и никто не узнал? – Она зарыдала, театрально всхлипывая и прижимаясь к Виктору, который смотрел на все это с тупым безразличием.
– Мам, не надо истерик, – Настя почувствовала, как терпение лопается. – Я не говорю, что ты должна быть одна. Поезжай домой. Я буду приезжать каждый день. Помогу. Вызову соцработницу, если нужно. Но жить здесь, с ним… Нет. Это невозможно. Я не вынесу.
– А я должна была вынести твоего отца? – Людмила Петровна вдруг сменила тактику, ее глаза стали колючими. – Алкоголика, дебошира? Я же вынесла! Ради тебя терпела! А ты мне даже крова в своей хоромине не дашь? Бабушка бы тебя за такое осудила! Она была добрая!
Вспышка гнева ослепила Настю. Добрая бабушка… которая видела, как ее дочь бросает внучку ради сомнительного утешения. Которая спасла Настю от этого кошмара.
– Бабушка, – проговорила Настя сквозь зубы, – оставила мне эту квартиру именно потому, что видела, как ты живешь и с кем! Чтобы у меня был угол, где меня не выгонят ради какого-нибудь Виктора Васильевича! Чтобы у меня было безопасно! И это безопасное место – здесь! И я никому его не отдам!
– Значит, ты меня выгоняешь? Свою родную мать? На улицу? – Людмила Петровна выпрямилась, слезы мгновенно высохли, сменившись холодной яростью. – После всего, что я для тебя сделала? Родила, кормила, поила? Ах, так? Ну и оставайся тут одна, в своей золотой клетке! Жадная! Бессердечная!
Она рванулась к чемодану, но Виктор вдруг оживился.
– Люда, стой! Чего ты? – Он тяжело положил руку ей на плечо. – Куда ты пойдешь? На улицу? Мороз же. Да и квартира твоя… – он кашлянул, – там, говоришь, не топлено. Замерзнешь. Надо тут обсудить по-хорошему. – Его мутные глаза с хитринкой скользнули по Насте. – Настенька, ну что ты? Мать родная. Больная. Куда ей? Да мы тут не помешаем. Я тихий. В уголку приткнусь. Работу найду – помогу по хозяйству. Кран починить, что надо… А ты молодая, тебе, может, с подружками тусоваться, с парнем… Не будешь за мамкой бегать. Удобно же.
Его голос, сиплый и заискивающий, его попытка «быть разумным», эта наглая попытка втереться в ее дом, в ее жизнь – это стало последней каплей. Картинки прошлого нахлынули с невероятной силой: пьяные крики отца, мать, плачущая в углу, потом – пустота после его ухода, и новая напасть – Виктор Васильевич с его вечными «одолжи до зарплаты», запахом перегара и похабными шуточками в ее адрес, когда она стала подростком. И бегство матери к нему, в его комнату в общежитии, бросив Настю одну в бабушкиной однушке, к счастью, уже почти оформленной. Бабушка тогда сказала: «Держись за этот дом, Настенька. Он твой щит».
И сейчас этот «щит» пытались сломать. Тот же человек. С молчаливого согласия матери.
– Хватит!
Слово вырвалось громом, эхом отозвавшись в маленькой прихожей. Настя не узнала свой голос – низкий, хриплый, полный такой силы, что Людмила Петровна аж подпрыгнула, а Виктор от неожиданности выронил сигарету.
– Эта квартира – МОЯ! – Настя шагнула вперед, отрезая им путь в комнату. Глаза горели, руки дрожали, но внутри вдруг стало ледяным и твердым. – Бабушка Анна Степановна оставила ее МНЕ. Законно. Каждая бумажка в порядке. И я не отдам ни сантиметра ради ваших истерик, манипуляций и пьяных посиделок! Никакого Виктора Васильевича в моем доме не будет! Никогда!
Тишина повисла густая, давящая. Даже дождь за окном стих на мгновение. Людмила Петровна смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, как на чужую, страшную. Виктор нагнулся поднять сигарету, его лицо побагровело от злости и унижения.
– Настенька… – начала было мать жалобным шепотом.
– Нет, мам, – Настя перебила ее, голос ровнее, но неумолимый. – Все. Решение принято. Ты возвращаешься к себе. Сейчас. Я вызову такси, довезу, помогу разобраться. Но Виктор Васильевич – не переступает этот порог. И если ты выбираешь остаться с ним… – она сделала паузу, глядя матери прямо в глаза, – то едешь к себе. Одна. Я не приеду. Я не буду помогать, пока он там. Это твой выбор. Жить с ним в своей развалюхе или попробовать жить по-человечески. Но здесь – вам обоим не место. Никогда.
Людмила Петровна замерла. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы бессилия и осознания поражения. Она посмотрела на Виктора. Тот уже не пытался казаться разумным. Его лицо исказила злоба.
– Понял? – он хрипло бросил в сторону Насти. – Выгоняет. Родную мать. Ну и дура ты, Людка. Всю жизнь на них положила… А они… – Он плюнул на пол, прямо на бабушкин вытертый коврик. – Поехали. Нафиг надо. Замерзну – так замерзну. Не впервой. А у тебя, красавица, – он ядовито ухмыльнулся Насте, – совесть не заест? Мать на улицу? Класс.
– Она не на улице. Она в своей квартире, – холодно ответила Настя, не отводя взгляда от матери. – Которую ей дали. И которую она предпочла променять на твое общество. Ее выбор. Собирай вещи, мам. Такси будет через десять минут.
Людмила Петровна неожиданно сникла. Вся ее театральность, весь запал ушли. Она молча, как автомат, надела сапоги, взяла свою небольшую сумку. Виктор, ворча, схватил свой чемодан.
– Я… я позвоню, – тихо сказала Людмила Петровна, не глядя на дочь.
Настя кивнула. В груди было пусто и холодно. Она открыла дверь. Холодный влажный воздух с подъезда ворвался в квартиру. Они вышли, не прощаясь. Виктор что-то буркнул себе под нос. Дверь закрылась.
Настя прислонилась к ней лбом. Дрожь, сдерживаемая все это время, прокатилась по телу волнами. Она слышала, как их шаги затихают на лестнице. Тишина квартиры, обычно такая уютная, теперь казалась гулкой и чужой. Она прошла в комнату, опустилась на диван. Взгляд упал на бабушкин сервиз, аккуратно расставленный в серванте – единственная ценность, кроме этих стен. Бабушка… Что бы она сказала? Оправдала ли бы?
Настя взяла телефон, дрожащими пальцами нашла номер службы такси, подтвердила заказ. "Машина подана". Теперь ждать. Она встала, подошла к окну. Дождь снова усилился. Где-то там, в этом промозглом вечере, ехала ее мать. К себе. С ним или без? Настя не знала. И, странное дело, эта неизвестность причиняла меньше боли, чем присутствие того человека здесь, в ее крепости.
Она вдруг осознала влажность на щеках. Слезы? Или просто брызги дождя, долетевшие через неплотно закрытую створку? Настя провела ладонью по лицу. Усталость навалилась непомерная. Но сквозь нее пробивалось другое чувство – не радость, не торжество. Скорее, горькая решимость. Как после тяжелой, необходимой операции. Было больно. Было страшно. Но было и понимание – другого выхода не было. Она защитила свой дом. Так, как научила ее бабушка. Держаться за щит.
Звонок домофона заставил ее вздрогнуть. Такси. Настя глубоко вдохнула, вытерла лицо насухо и пошла открывать. Нужно было убедиться, что мать села в машину. Хотя бы доехала. Дальше… Дальше будет видно. Но Виктор Васильевич больше никогда не переступит этот порог. Это было главное. Ее маленькая, хрупкая, но нерушимая победа. В ее квартире. Единственной и навсегда ее. Она взяла трубку домофона.
– Да, я выхожу. Сейчас открою подъезд.
Читайте также: