Так говорит о Крыкове бабинька Евдоха. И думается, что её слова подходят ко всему, что делает этот герой. Однако не раз и не два мы услышим о нём совсем другое.
«К нему хаживали, листы тайные, прелестные читали, с ним обо всём толковали… Он да Молчан над нами правили», - так покажет на пытке Ефим Гриднев. И действительно, мы увидим, что в доме Крыкова постоянно бывают те, кого воевода презрительно именует «ворами», ведут с ним беседы. Кузнец расскажет о реакции Крыкова на челобитную: «Не много, говорит, поможет вам сия слезная грамота. С ними дрекольем надобно, да топором, да красным петухом, а не челобитной». Готовится бунт? Но вот только Крыков всё время пытается «отодвинуть» его, отговаривает от бессмысленного выступления: «Для чего же кровь русскую лить - боярину да иноземцу-вору на радость?»
Уходя на свой последний бой, он будет говорить Иевлеву: «Вор и мздоимец, корыстный и неправедный, зверь кровожадный, по смертный мой час злейший мой враг воевода князь Прозоровский и присные его, хоть кем они будут поставлены… Разве сам ты не знаешь, как люди здесь мучились? Разве не помнишь ты корабельное строение».
Посланный царём в Архангельск Иевлев, многое понимая, не может обсуждать действия царя: «Воевода царём поставлен, и не нам с тобою его судить!» Хотя позднее, арестованный по приказу воеводы, скажет: «Жаль, помер господин Крыков, погиб в честном бою. Посмеялся бы ныне вволюшку, на меня глядючи. Надорвал бы, я чаю, животики. Всё по его свершилось!»
Да, Крыков видит и слышит многое. От него не таятся. «Я-то ведаю, от меня они не хоронятся, я сам ихней кости, сам и нынче с ними, и завтра, и навечно». Но, видя и слыша, он никогда не «помыслил бы ворогу предаться».
Он уговаривает Молчана не поднимать тот самый «бунт бессмысленный и беспощадный», прекрасно понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт. А самое главное – он хорошо знает, что сейчас перед всеми стоит иная задача: «Да и свейские воинские люди на город, слышно, собрались идти. Отбиться от ворога надо, то дело большое, кровавое, многотрудное… Думай сам: поднимемся, а об это время швед возьмёт, да и нагрянет - как тогда делать?.. Живём под кривдою, поборы иссушили нас, иноземец да воевода-мздоимец, да судья неправедный - всё то так. А швед – матушка родная, что ли? Видим ныне лихо, а что увидим, как он придет? Пожжёт да порежет всех, одна зола останется, да кости, - вот чего будет. Ему, вору, междоусобье наше на руку, оттого ослабнем мы, легче ему брать нас. И выйдем мы перед городом Архангельском, перед Русью, перед Москвою – изменниками». И вспомним, что слова его находят отклик: именно Крыкову удаётся организовать пост на Марковом острове, сыгравший немалую роль в ходе битвы.
Я думаю, не стоит обсуждать вопрос, решился бы Крыков встать во главе восставших людей или нет. Мне кажется, что всё же нет: не повёл бы людей на верную гибель, а уверенности в успехе задуманного у него быть не могло. Молчан мог мечтать: «Пожгём злодеев наших, головы на рожны, выберем себе доброго человека, по правде станем жить». Крыков прекрасно понимает невозможность такого исхода. Вспомним уже приведённые раньше слова: «Он много думает, этот человек, и много читает» - «Да, он много думает, и трудно живётся ему на свете». Много думая, не мог не понимать Крыков, что невозможно установить справедливость в одном городе, и думается, как раз из-за понимания этого ему и трудно жить.
А что же остаётся такому человеку? К статье, посвящённой Якобу, я получила комментарий, напомнивший знаменитые песенные слова о том, что «надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего». Но, по существу, эти же слова могут быть отнесены и к Афанасию Петровичу. Вся его жизнь – реализация правила «на государственной службе честью надобно служить».
Он и служит. Когда Иевлев спросит, не забыл ли он, как, произведённый в капитаны, целовал шпагу, Афанасий Петрович ответит: «Не забыл, и покуда жить буду - не забыть мне того дня». И не изменит своему долгу.
И именно поэтому не поднимется на бунт. И именно поэтому все знают, что его «купить нельзя». Да, Уркварт предложит ему кошелёк («Здесь - сумма бо́льшая, чем та, которая может быть объявлена при конфузии за товары, не обозначенные в описи»), но при этом прекрасно понимает бессмысленность этого предложения: ведь сам сказал командиру: «Я знаю их начальника! Поверьте мне, гере шаутбенахт, - его купить нельзя».
Идя на шведский корабль, Крыков прекрасно понимает, что идёт на верную смерть (вспомним, как переодевается он во всё чистое: «Не торопясь, спокойно вынул из сундучка чистое бельё, новые башмаки, чулки, доброго сукна мундирный кафтан»). Его тревожит только известие, что на том корабле видели Рябова: «Ужели Ваня Рябов, тот Рябов, которому он отдал самое дорогое, что было в его жизни,.. - ужели мог он передаться шведам, служить им за золото, за парчовый кафтан, ужели мог взяться тайно провести эскадру двинским фарватером к городу?» И твёрдо решает: «Тогда - убью. Найду и убью! Что ж тут размышлять?» И именно поэтому он счастлив, когда, весь израненный, обнаруживает Рябова с Митенькой в канатном ящике, в цепях: «Вишь, какие. Нет, измены не было. Я знаю - измены не было...»
И идёт на последнее своё дело - «Он вдруг вспомнил про старика, которого видел давеча под настилом юта, жёлтого старика с хрящеватыми ушами, начальника над воровской эскадрой»: «Его непременно надо убить! Тогда эскадра останется без командира, и нашим - там, с крепости - будет легче разгромить их!» И погибает при попытке сделать это.
Но гибель его и отряда таможенников не напрасна - вспомним, что шведы собирались подойти к Архангельску неожиданно: «Чёрт возьми, нам нужно, чтобы здесь всё прошло тихо. Зачем нам пальба и шум на шанцах?» Шум и пальба были, город предупреждён… «Одно за другим пошли палить орудия вдоль берега Двины, сообщая на цитадель и в город о том, что вражеские корабли пришли, что сомнений больше нет, что сражение началось».
Потом воевода сделает всё, чтобы опорочить саму память о капитане. И даже царь скажет: «Для ради того, что героем погиб в честном бою со шведом Крыков твой, не велел я шпагу его убрать из церкви». Кто-то из комментаторов написал мне: «Всяким был августейший монарх, вот только презрительно о шпаге даже офицера из простых, да ещё и погибшего "за Веру, Царя и Отечество" говорить не помыслил бы. Любой другой, но не он». А по-моему, как раз презрения здесь нет: Пётр уважает подвиг, но просто боится измены. Не случайно тут же помянет он: «Вон Толстому - жизнь не в жизнь. Умён мужик, а я-то помню. Всё помню. Служит ныне верно, да ведь я не забывчив» (П.А.Толстой, напомню, был в своё время рьяным сторонником Милославских).
Но «птенцы гнезда Петрова» знают истинную цену капитану: и Апраксин обрадуется, услышав от Молчана, что не Крыков - автор челобитной, и Иевлев смело ответит: «Крыков покойный доблестную смерть принял! Я ему не судья, государь, как не судья и тем, которые шведов побили на Марковом острове. Более ничего не знаю, на том прости...»
А в эпилоге романа, когда эскадра с молодыми навигаторами пойдёт мимо Архангельска, «у шанцев Иевлев что-то негромко сказал Пустовойтову, тот велел приспустить флаги. Навигаторы выстроились лицом к правому борту, встали смирно. Сильвестр Петрович прошелся вдоль строя, произнес, провожая глазами шанцы:
- Здесь доблестно погиб капитан Крыков Афанасий Петрович, здесь славно он со своими солдатами бился против врага. О сём вы, будущие флота офицеры, вспомнить нынче должны».
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь