Кукушки. Глава 37
Дымились над деревней костры, стелились по улицам, нагоняя страха на её жителей, так находили своё успокоение первые заболевшие, которых становилось всё больше.
Глава 36
Дмитрий Иванович практически не спал, мотыляясь от одного поста к другому, следя за тем, чтобы обезумевшие от страха люди не выходили дальше ограды своего дома. Болезнь необходимо было удержать, поэтому топились бани, перестирывалась одежда и соблюдался строгий внеочередной пост.
Да и висельница, появившаяся в центре деревни не пустовала. Первым на ней был повешен Родион, пытавшийся сопротивляться стрельцам и нарушившим карантин. Назло наказам он, шатаясь от слабости, запряг лошадь намереваясь поехать в Шорохово, чтобы там найти лекарство. Этого уж Дмитрий Иванович стерпеть никак не мог, и Родион тут же поплатился за своё своеволие. Никаких угрызений совести за свой поступок он не испытывал, видал, что может наделать непослушание и как болезнь эта выкашивала большие города. Да и не до Родиона было ему, была еще одна забота -урожай. Большой отряд не заболевших мужиков и баб перемещались от поля к полю, делая привычное своё дело. В деревню они не возвращались и жили на небольшом стане в степи, чтобы не заразиться от своих домочадцев. Дмитрий Иванович беспрестанно ездил от стана к деревне, контролируя людей и забывая про сон, но больше всего его беспокоила Любава, которую и навестить не было ни малейшей возможности и ему оставалось только ждать. Она же вестей о себе никаких не подавала, но он знал от Егорки, который помогал матушке, каково ей приходится в изоляции ото всех. Первая неделя была самой тяжелой, стонущие люди которых приходилось постоянно поить отварами, их она готовила здесь же из трав, передаваемых Пелагеей.
В большой избе стоял невыносимый запах фекалий, которые выносили в специально отведенную для это яму и забрасывали известью. Везде: на лавках на полу метались в жару малые дети, их матери и мужики в нижних рубаках, которые каждый день меняли. Стиркой занимался Егорка, выполаскивая исподнее в холодной речной воде. Красные от воды ладони горели огнем, но он словно не замечал этого, как будто сам Господь наблюдал за ним, подсказывая что делать.
Осунувшаяся Любава с тревогой смотрела на своих помощниц, которые валились с ног от усталости, материнское сердце сжималось от страха за сына и горячего Дмитрия Ивановича, который мог натворить дел. Женщина много молилась, прося у Бога избавления от напасти и постоянно прислушивалась к себе, опасаясь обнаружить у себя признаки болезни. К концу второй недели люди начали выздоравливать, при этом у всех у них был синюшный цвет лица и их шатало от слабости, не обошлось и без потерь, умерло много детей и младенцев и глядя на их тела Любава не могла сдержать слёз.
-За что же, Боже ведь и не пожили они совсем, -шептала она пред иконами, с которых смотрели на неё суровые лики.
Анфим, также, как и Дмитрий Иванович не сидел на месте, вместе с заневестившейся Епифарьей приносил к избе с больными еду, отвары, чистую одежду. В отличии от других кокушенцев у него был свободный проход по деревне, но понимая опасность болезни он не пользовался этим, напротив, всячески поддерживал Дмитрия Ивановича, убеждая односельчан не покидать свой двор без особой необходимости.
Епифарья следовала за ним, как хвостик, полностью подчиняясь парню и мечтая, чтобы он, наконец-то её заметил, влюбленная девушка ловила каждый его взгляд, слово, безропотно выполняя всё, что он просил. Но в этот день Анфим отправился в лес один, по поручению Пелагеи, чьи запасы трав быстро истощались, но ещё была возможность пополнить их осенними растениями, которые уже готовились к зиме.
Он шёл по редеющему лесу, расположенному по левому берегу реки и всматривался в землю, пытаясь найти искомое растение, поэтому не сразу обратил внимание на гору тряпья под одним из кустов. Гора шевелилась и стонала. Парень подхватил с землю толстую палку и подошёл к кусту. Замахнувшись, он хотел ударить, но замер, когда тряпьё в очередной раз шевельнулось, повернулось и оказалось девушкой, которая явно была больна. На бледном, синюшном её лице выступили капли пота, она тяжело дышала и от неё отвратительно пахло.
Парень пошарился в котомке, которую взял с собой и достал небольшой берестяной туесок, в который он набрал воды, быстро спустившись к берегу. Подойдя к девушке, он размотал платок, повязанный на ладони и прикрывавший рану от неудачного падения, намочил его водой и протер растрескавшиеся губы незнакомки. Та, почуяв воду распахнула свои зеленые глазищи и Анфим обомлел от её пронзительного взгляда. Как под гипнозом он приподнял голову девушки и дал её напиться.
Тяжело дыша она опустила голову на землю, вновь теряя сознание.
-Эй, ты как? –обеспокоенно спросил Анфим, слегка хлопая девушку по щекам, та, очнувшись с трудом прошептала в ответ:
-Благодарствую.
-Откуда ты? И что делаешь одна в лесу? - он хотел знать, что с ней случилось, но та, потеряв сознание, не ответила. Парень оглянулся вокруг, пытаясь найти хоть что-то, что поможет ему узнать о ней, но над их головами шелестели только березы, переговариваясь меж собой и хлопая им своими желтыми ладошками. Можно было бы бросить больную прямо здесь, иной так бы и поступил, но не Анфим.
Понимая, что на руках он незнакомку далеко не унесёт, он живо соорудил из березовых веток небольшие волокуши, разорвав свою рубаху на полосы и скрепив ими ветки между собой. Хлипкая конструкция не выдержала бы длительного пути к деревне, но он направлялся к оставленному кокушенцами стану в степи, где был навес и откуда было рукой подать до Кокушек. Бережно переложив свою находку на волокуши, он потащил их по лесу, петляя меж берез и стараясь не вдыхать глубоко запах, что шёл от незнакомки.
Стан был пустым, урожай убран и спрятан по амбарам, деревянный навес к зиме разберут, доски рачительные кокушенцы растащат по домам, а пока он вполне мог послужить им временному пристанищу. Анфиму, руки которого дрожали от груза, который он тащил несколько верст, нужно было решить, что делать дальше с незнакомкой.
В деревню нельзя-мигом окажешься на висельнице Дмитрия Ивановича, запретившего незнакомцам в неё входить. На стане не оставишь, ночами холодно, да и наведоваться сюда кто-нибудь может, остаётся только матушка. Только она может принять незнакомку, но пойдёт на это Любава или нет он не знал.
Порою она была столь сурова и непримирима, что убедить её в чём-то было весьма сложно. В такие моменты он даже побаивался мать и старался побыстрее закончить разговор, но глядя на маленькое личико незнакомки, вспоминая её глаза, он впервые был готов стоять на своём до конца. Уложив девушку на невесть как оказавшийся здесь кучу соломы, он прикрыл её остатками рубахи и сверкая в наступающей темноте голыми плечами отправился к матери.
Любава не спала, было время вечерней молитвы и она и несколько выздоравливающих усердно молились в красном углу. Егорка, освобожденный от молитв, сидел на завалинке и громко вскрикнул, испугавшись приближающегося в темноте Анфима.
-Не ори, -негромко осадил тот блаженного, -мать где? –спросил он, оглядываясь по сторонам и опасаясь увидеть Дмитрия Ивановича, который непременно начнёт свой допрос, увидев его в таком виде.
-Дык на молитве матушка, -прошептал Егорка, опасливо трогая пальцем голые руки гостя, -ты чего нагой, купался? –наивно спросил он.
-С медведем боролся, -серьезно ответил ему Анфим и продолжил, -ты мне лучше скажи, стрелец давно у вас не появлялся?
-Намедни был, справлялся о больных, обещался утром зайти, -отчитался Егорка.
-Утром это хорошо, а много ли больных в избе?
-Новых - никого, а из старых человек пять осталося, как выздоравливают матушка их по домам отправляет.
-Как служба закончится, шепни матушке на ушко тихонько, что жду я её вон за тем пряслом, а пока найди мне рубаху и зипун какой-никакой, телеса прикрыть, не хочу её пугать, -попросил его Анфим. А Егорке что, он и рад стараться, рубаху чистую притащил, да и Любаве не дал службу до конца довести, ворвался в избу, да ну приплясывать перед иконами. Рассерженная Любава не выдержала, вслед за ним на крыльцо выскочила, тут он и доложил матушке о сыне.
Темно у прясла, не видно ни зги, но с Егоркой хоть не страшно.
-Сынок, -негромко сказала в темноту Любава и припала к груди появившегося сына.
-Что ж ты делаешь сынок, -укорила она Анфима, -болезнь только на убыль пошла, а ты сюда явился, не время ещё! Увидит кто, донесут стрельцам, тут уж и я тебе не помощница буду.
-Дело у меня маменька, безотлагательное, что касается стрельцов, то они на постах и Дмитрий Иванович при них, -ответил ей сын, обнимая исхудавшие плечи матери.
-Я давеча в лесу девку нашёл, ненашенскую, вроде как больную и вроде, как и нет, лицо и руки чистые, глаза ясные. Что с ней делать ума не приложу, приволок на волокушах на стан, а дальше куда? Помоги, матушка, приюти болезненную в избе!
-Что ты, Анфим, разве не знаешь, как Дмитрий Иванович с непослушными обходится? Не пустует висельница-то! А тут мы сами, собственными руками наказ его нарушим, разве дело такую в деревню везти, когда строго настрого наказано никого к нам не впускать, никого не выпускать!
-Не дело, матушка, но и она не собака безродная, чтобы вот так под кустом сдохнуть, человече всё же! Что нам Дмитрий Иванович? Мы и без него жили!
-На чьем возу сижу, того и песенку пою, сыночек, разве ж справились мы без него? Вспомни, кто из скита тебя вытащил и как он нам теперь помогает, не по божески его обманывать.
-Во всём ты права, матушка, -покорно согласился Анфим, -прости, что усомнился в тебе. Пойду я домой тогда.
-Анфимушка, одежду смени и в баню непременно сходи, неизвестно, что ты от находки своей подцепить мог, -Любава на миг прижала к себе сына и тут же оттолкнула, боясь заразить.
-Так и поступлю, маменька, во всё ты права! Ночи нынче студёные эвон как ветер до костей пробирает, приберёт Господь девку эту, к утру представится, - сказал он как можно равнодушнее, но не был бы он сыном Любавы, если бы не знал её очень хорошо. Не было в сердце её жестокости, а была великая любовь к людям.
-Стой, сынок, -остановила его Любава, -а что если это Егорка девицу нашёл и в избу приволок? С блаженного какой спрос? – сказала она, не видя в темноте, как широко улыбнулся её сын.
-Так значит мы с ним её сюда принесём? –уточнил он.
-Несите, -махнула рукой Любава, надеясь, что она найдёт чуть позже слова оправдания для Дмитрия Ивановича.
Анфим нашёл за избой две жерди, которые сунул в рукава старого зипуна, застегнутого на пуговицы и стянутого верёвкой. Такие жерди использовали обычно для переноса на полотенцах покойного на кладбище, но сейчас они пригодились для найдёнки, которая так и не пришла в себя. Оступаясь и соскальзывая в темноте, он тащили на плечах находку к Любаве и даже всё видавший Егорка чертыхался, чувствуя смрад, который от неё шёл. У избы, Любава, боявшаяся, что Дмитрий Иванович хватится Анфима, отправила его домой, приказав Егорке топить баню.
-Ночь на дворе, матушка, а ну как черти в бане схватят нас? –засопротивлялся тот, напуганный её просьбой.
-А не затопишь, -припугнула Любава помощника, -будешь черту в аду прислуживать и языком огненные котлы мыть!
Вдвоем они отволокли несопротивляющуюся незнакомку в баню, велев повеселевшему от того, что ему не придется в неё заходить Егорке, она приказала ждать на улице, следя за округой. Любава срезала с девушки всю одежду, выбросив её на улицу. Лежавшая на лавке незнакомка, несмотря на худобу и выболевшее тело была хороша, длинные, черные косы, венцом окружали аккуратную голову с нежными губами и задорно вздернутым носиком. Она была не похожа на местных девушек, слишком мала, хрупка, похожа на яркую бабочку, случайно оказавшуюся среди навозных мух.
-Вот ведь, шельма, -подумала на о сыне, -разглядел, –усмехнулась она про себя, бережно омывая горячей водой тело. Незнакомка глубоко вздохнула, приходя в себя и открыла глаза.