Глава 57
Из всего потомства рыжей кошки Алисы только этот котёнок внушал поварихе Марусе самые большие опасения. Остальные – обычные кошачьи дети: насладятся мамкиными ласками, наедятся, наиграются и спать. Далеко от мамаши своей никогда не убегали, стараясь держаться рядом, потому что пугались слишком большого количества людей и техники, которыми был наполнен прифронтовой госпиталь, будучи для животных постоянным источником не только множества неприятных запахов и шума, но и опасностей – того и гляди, на хвост наступят, лапку отдавят или вообще в лепёшку превратят, – только успевай улепётывать.
Потому Маруся тщательно следила за тем, чтобы Алискин выводок по-прежнему не покидал пределы старенькой «таблетки», куда их снова всех перевели после того, как кошка окончательно поправилась. Точнее, наполовину – нижняя часть её тела по-прежнему была почти парализована, но доктор Жигунов говорил, что наметились положительные тенденции, и это вселяло надежду, что когда-нибудь Алиска снова станет передвигаться на своих четверых, а не кататься на крошечной двухколёсной повозке, собранной специально для неё одним умельцем из числа автомехаников.
Но был среди этого выводка один, который заставлял повариху сильно нервничать. Он уродился с примечательной внешностью: прежде всего уши. У остальных торчат, как маленькие антеннки, у этого почему-то обвисшие, словно в его родословной затесались высокородные шотландцы. Затем телосложение. Другие малыши обыкновенные, примерно одинаковые, этот же крупнее, и потому сильнее и проворнее. Ну, и наконец окрас. Весь чёрный, словно в смоле искупали, но на лбу белое пятнышко размером с пятирублёвую монету.
– Это тебя так природа специально наградила, – сказала ему однажды ласково Маруся, – чтобы тебя не чурались, как чёрного кота – вестника несчастья.
В самом деле, поначалу многие, кому встречался этот котёнок, пугались и думали о плохой примете. Но вскоре весь госпиталь знал: у него белая отметина на лбу, а значит это совсем не тот чёрный кот, которому стоит перебежать тебе дорогу, и жди неприятностей. Но в этом и была самая большая проблема – Черныш, как ласково прозвала его Маруся, вырос страшным непоседой. Пока другие около Алиски, этот, словно маленький пират, принялся устраивать вылазки далеко за пределы семейного гнёздышка.
Где его только не видели! То на крышах модулей, то на деревьях, то на кунгах автомобилей или даже на броне. Однажды повариха ахнула, увидев, как Черныш забрался на ствол пушки бронетранспортёра и с интересом её обнюхивает. Судя по его мордашке, запах был для кошачьего нюха отвратительным, – котёнок морщился, чихнул пару раз, но всё равно продолжал изучать незнакомую штуку, пока не убедился, что ничего в ней интересного нет.
Он перебывал всюду, куда только мог дотянуться или добраться. Несколько раз оказывался запертым в самых неожиданных местах, и его возвращали потом Марусе с недовольным словами: «Твой подопечный орал в…» – и дальше следовало название помещений. Блиндаж с архивом, складские помещения, перевязочная, рентген-кабинет, салоны автомашин и так далее. Всякий раз поварихе приходилось краснеть за Черныша, но что она могла поделать? Не щенок всё-таки, на цепь не посадишь и в будке жить не заставишь. Она пробовала его запирать отдельно от других, – в воспитательных целях, так сказать, – но...
Ночью к ней постучала медсестра Каюмова и пожаловалась:
– Выпусти его. Орёт так, что раненых перебудил. Они стали думать, будто его мучают.
– Ох ты, ж, Господи! – спохватилась повариха и побежала освобождать «заключенного». Но тот, когда дверь перед ним открылась, повёл себя, как всякий уважающий себя кот. То есть подошёл к Марусе, потёрся об ногу, поурчал, а когда она ему сказала: «Ну, выходи давай, свободен!» сделал вид, что его, в общем-то, как того кота из мультика, «и здесь неплохо кормят». Возмущённая столь наглым поведением девушка хмыкнула обиженно и ушла, оставив дверь приоткрытой.
Когда выяснилось, что роль удалась на славу, и единственный зритель удалился под впечатлением, Черныш позволил своему величеству покинуть распахнутые ворота узилища и отправился в «таблетку» к остальным. После этого инцидента Маруся поняла, что воспитывать наглое существо бесполезно. Он, как всякий уважающий себя кот, живёт сам по себе, в педагогах не нуждается и вообще, – нечего лезть в его личную жизнь.
Повариха махнула на него рукой, сосредоточившись на остальных, послушных. Черныш после этого, видимо осознав, что теперь за ним присмотра не будет, подался во все тяжкие. Однажды, проходя мимо жилого модуля, он остановился и потянул носом. Запах, тянущийся тонким шлейфом из окна, был странно знаком. Словно какое-то далёкое воспоминание. Котёнок подошёл поближе, сел на траву. Да-да, определённо… Вспомнилась пыльная картонная коробка, он среди своих братьев и сестёр, их куда-то везут в едко пахнущей машине. Кажется, эту страшно вонючую жидкость люди называют бензином. Потом железная крышка открылась, коробка закачалась в воздухе, и они все перепугались, начав мяукать ещё громче.
После коробка вдруг опрокинулась, и они вылетели из неё на траву. Над ними занёс ногу в тяжёлом ботинке какой-то человек, потом передумал. Бросил их в лесу и уехал. Что было потом, Черныш помнил смутно, – они жутко проголодались и почти теряли сознание от страха и усталости, но те мгновения, когда над ними висела рифлёная подошва, грозившая раздавить… Они запомнились очень хорошо, и тут же память подсказала: здесь, за тем окном, живёт тот самый страшный человек.
Характер Черныша только формировался, но у кошек это происходит намного быстрее, чем у людей, потому этот котёнок по человеческим меркам был уже вполне самостоятельный подросток, да к тому же бесстрашный. Он решил, что ему интересно посмотреть, как выглядит тот, кто едва не лишил его с роднёй жизни. Сделать это было несложно: следовало лишь забраться по стволу дерева, растущего рядом с жилым модулем, – этот огромный старый тополь не спилили специально, чтобы создавал дополнительную защиту от вражеских дронов, – а потом уже прыгнуть в приоткрытое окно.
На улице стояла июльская жара, система кондиционирования не работала, потому теперь многие окна были в жилых помещениях приоткрыты, а порой и распахнуты настежь, только створки припёрты чем-нибудь, и чаще всего это были книжки. Черныш, выпустив острые коготки, быстро вскарабкался на дерево, затем повисел на нём, просчитывая, хватит ли сил и умений, и спустя пару секунд совершил мощный прыжок. Его передние лапы зацепились за створку окна, удержавшись на ней, и дальше помогли когти.
Вскоре котёнок уже спрыгнул в комнату и ходил, принюхиваясь и присматриваясь. Сомнений в том, что здесь живёт тот самый страшный человек, у него не осталось. Такой запах во всём госпитале был лишь один. Черныш изучил помещение: шкаф, кровать, два стула, стол, потом ещё дверь, откуда пахло отхожим местом и водой, в углу холодильник.
Котёнок уже видел такие места раньше, – жажда приключений регулярно приводила его в разные закоулки прифронтового госпиталя. Но нигде ему не было так страшно, как здесь. Тут пахло злобой, ненавистью, смертью. Черныш ощутил, как на загривке и вдоль позвоночника поднимается шерсть, как хочется зашипеть, заурчать утробно и броситься на невидимого врага. Закусать его, расцарапать… Внезапно его острый взгляд заметил висящий на плечиках парадный мундир. Под ним стояли до блеска начищенные туфли.
Коты не умеют смеяться, но кто сказал, что им недоступен сарказм?
Когда капитан Кнуров вернулся в свою комнату после работы, он оторопело замер. В помещении словно Мамай прошёл. Вещи были опрокинуты, сдвинуты, порваны… Но хуже всего дело обстояло с парадным мундиром. Он валялся на полу и выглядел так, словно его кто-то изодрал в клочья мощными когтями. Клочки ткани валялись повсюду, и вещь восстановлению явно не подлежала, – та самая вещь, в которой он, Прохор Петрович, собирался вскорости поехать в Питер, чтобы пообщаться со своим другом из военкомата и обсудить перспективы нового «финансового предприятия»!
Рядом с уничтоженной парадкой небрежно валялись туфли, которые он вчера тщательно надраил, не пожалев купленного загодя дорогущего крема для обуви и другие принадлежности. Прохор Петрович облегчённо вздохнул: туфли были очень дорогими, купленными на заказ, ждать их пришлось почти два месяца, – столько шли окружным путём из Италии, – была у начфина страсть к хорошей кожаной обуви. Он подошёл к ним, стянул рабочую обувь, сунул ноги… и тут же ощутил неприятную влагу на передней части носков.
– Что за ерунда? – задался Кнуров вопросом. Вытянул ноги, наклонился, потянул носом, и в следующее мгновение его бурно вырвало прямо на остатки парадного мундира. Запах был таким, что у Прохора Петровича не имелось слов для описания его омерзительности. К нему же добавилось и содержимое желудка начфина, и в комнате распространилось такое зловоние, что Кнуров прямо как есть, в носках, выскочил наружу. Он пришёл в себя только отойдя на десяток шагов от жилого модуля, и так некоторое время стоял на траве у дерева, глубоко дыша и стараясь, чтобы его снова не вывернуло наизнанку.
Но тут он вспомнил, что носки, от которых невыразимо смердело, по-прежнему на его ногах. Кнуров, набрав воздуха и не дыша, сел на траву, брезгливо, двумя пальцами, стянул носки и отшвырнул от себя подальше, затем встал и с сожалением посмотрел на ноги. С ними-то что делать? Не отстегнёшь, чтобы выкинуть. Как назло, в этот момент мимо проходила та самая повариха, которая строила начфину глазки.
– Добрый вечерочек, Прохор Петрович, – сказала она нарочито ласковым голосом. – Вы почему босиком? Жарко стало?
– Да я… – Кнуров растерялся, почувствовав себя в ужасно глупом положении. – В лужу наступил, – соврал он.
– Где ж вы её нашли? Вроде дождя давно не было, – продолжила допытываться повариха, и начфин почти готов был её возненавидеть за бабское любопытство.
– Ну… какое это имеет значение? – возмутился он. – Помогли бы лучше!
– Чем? Ноги вам помыть? – насмешливо спросила повариха.
– Да хоть бы и так!
Женщина перестала улыбаться. Проворчала нечто неприятное в адрес капитана и ушла. Кнуров ответил ей тем же нелицеприятным набором слов, а потом посмотрел на ступни, пошевелил пальцами. Представил, какой там, внизу, теперь запах и подумал, как быть. Впору было идти к автомеханикам и попросить бензин, чтобы промыть всё. «Это будет выглядеть ужасно глупо», – рассудил он. Осмотрелся. Прифронтовой госпиталь жил своей жизнью, и всем было безразлично, отчего начфин стоит босиком у жилого модуля и крутит головой в разные стороны.
Осознав, что отступать некуда, Кнуров, скрепя сердце, вернулся в свою оскверненную комнату. Прежде чем переступить порог, он брезгливо достал из кармана белоснежный платок и плотно прижал его к лицу. Едкий, тошнотворный запах ударил в ноздри, заставляя желудок сжиматься в тугой комок. Он заставил себя дышать ртом, фильтруя отравленный воздух. С трудом подавляя страшные рвотные позывы, он кое-как навёл подобие порядка.
Те самые лакированные ботинки, стоившие ему почти месячного жалованья, он с отвращением швырнул в плотный целлофановый пакет, который туго завязал двойным узлом, словно запечатывая чуму. По пути к мусорным бакам он прихватил и грязные носки, отправив их вслед за обувью. Парадный мундир, однако, он решил пока оставить. Истерзанный и грязный, он должен был стать неопровержимой уликой против того вражины, посмевшего вторгнуться в его личное пространство и учинить этот омерзительный хаос.
Вернувшись, начфин принялся отмывать ноги с остервенением, словно пытаясь содрать с себя саму память о пережитом унижении. Он тёр их жёсткой мочалкой с хозяйственным мылом не меньше десяти раз, пока кожа не покраснела и не начала гореть. Только после этого Кнуров собрался было пойти к начальнику госпиталя и доложить о чрезвычайном происшествии – настоящем акте вандализма, совершённом в отношении старшего офицера. Но когда он взглянул на часы, его охватило раздражение: стрелки показывали половину девятого вечера. Слишком много! Целый вечер был потрачен на эту унизительную возню. К этому добавилась ещё одна насущная проблема: в животе предательски заурчало. Ужин, разумеется, был безнадёжно испорчен, и теперь пустой желудок настойчиво требовал еды.
Кнуров рассудил, что его положение в госпитале – он всё-таки не последний здесь человек, а целый начфин! – даёт ему полное право на поздний приём пищи. С этой мыслью он решительно направился в столовую, которая уже готовилась к закрытию. Бесцеремонно толкнув дверь, властно потребовал себя накормить. Спорить с ним и отказывать никто не посмел – от этого человека зависела зарплата каждого, от санитарки до повара. Поэтому, обменявшись многозначительными взглядами, работницы кухни принялись греметь кастрюлями, разогревая остывшую еду. Про себя они поминали недобрым словом этого хама, который мог бы вежливо попросить, и ему бы не отказали. Но зачем? Куда приятнее было ткнуть людей носом в их место, дать понять, что они – никто и звать никак. Обидно до слёз.
В это время Прохор Петрович, постукивая пальцами по столу, ждал, пока ему принесут поесть, и безучастно глядел в тёмное окно. Когда это занятие ему наскучило, он повернул голову и… замер, словно его ударило током. Мимо его стола, с гордо поднятой головой и демонстративно распушив хвост, медленно, словно по подиуму, продефилировал крупный чёрный котёнок с наглым белым пятном на лбу. Кнуров поморщился – он люто ненавидел этих блохастых тварей. Но тут его взгляд зацепился за одну деталь. На спине у котёнка, запутавшись в чёрной шерсти, висела знакомая полоска ткани с золотым шитьём. Присмотревшись, Кнуров ахнул и почувствовал, как кровь ударила ему в виски: это был лоскут, выдранный из его парадного мундира! В один миг всё встало на свои места. Ярость, холодная и острая, как скальпель, пронзила его.
«Уничтожу. Всех до единого, – прорычал он сквозь сжатые зубы. – Весь ваш поганый выводок…»