Глава 56
Субботнее утро начинается с работы. Хоть я и заведующая отделением, но в условиях большой нехватки медицинского персонала приходится выходить на смену. Даже если доктор Соболев вернётся из прифронтового госпиталя, а доктор Креспо – из Африки, откуда от него ни слуху, ни духу который месяц, то это ситуацию окончательно не изменит. Сделает её гораздо лучше, да, но всё-таки… А наша новая шефиня по фамилии Мороз не торопится предпринимать кадровых решений. Она увлечена чем-то другим, и есть подспудное ощущение, – незаконными делами.
Но не вмешиваюсь, у меня и своей работы предостаточно. Вот, так и есть: в дверях входной группы мелькают санитары с каталкой – подъехала «Скорая помощь». Подхожу, фельдшер докладывает, предварительный диагноз – синдром позвоночной артерии. В голове сразу же формируется описание: состояние, при котором нарушается кровоток по позвоночной артерии, идущей вдоль позвоночника к головному мозгу. Может вызывать разные неприятные симптомы, связанные с недостатком кровоснабжения определённых зон мозга, особенно тех, которые отвечают за равновесие, зрение и координацию.
Также коллега сообщает об основных параметрах: давление, температура и ЭКГ в норме. Руки ноги двигаются, речь не нарушалась. Голову поворачивает и кружит. Когда слышу это, сразу возникает сомнение в первоначальном диагнозе, а значит анамнез придётся собирать дальше. Захожу в смотровую. Передо мной мужчина лет сорока: приятное интеллигентное лицо выглядит крайне бледным, а весь вид – измученным.
– Что у вас случилось? – спрашиваю его.
– Проснулся, и мир завертелся перед глазами. Голова кружится так сильно, что даже вырвало.
– Такое впервые? Приступы возникают только при движении головой?
– Да. Ну, то есть, бывает такое, что встаю с кровати или ложусь, поднимаю голову – сразу всё кружит полминутки, тошнит жутко. А если полежу неподвижно, сразу проходит. У деда был инсульт, вот думаю: может и меня «шарахнуло»?
Приходит мысль о доброкачественном пароксизмальном позиционном головокружении, о чём и сообщаю пациенту. Смотрит на меня непонимающими глазами, но вижу, как начинает постепенно пугаться. И слово «доброкачественное» его тоже совсем не радует. Приходится пояснять:
– Внутри каждого уха у нас три полукружных канала. Иногда там отрывается микроскопический «камушек» – отолит, и, когда происходит движение головой, он катится в канале, раздражая рецепторы. Мозг получает ложный сигнал о движении, хотя тело в этот момент уже находится в состоянии покоя. Но процесс запущен, и, как следствие: мир вращается, словно на карусели, срабатывает вегетативная система: возникает тошнота, может подскочить давление, бросить в пот и так далее.
Пока рассказываю, мужчина слушает с интересом и понемногу успокаивается. Я ведь ничего страшного, отчего стоило бы запаниковать, не говорю. Но тревога в его взгляде по-прежнему никуда не делась.
– Чаще всего поражается задний полукружный канал, – продолжаю. – Для его проверки есть специальная проба: пациент садится, его голову поворачивают и резко укладывают на спину на кушетку с немного опущенной головой, тем самым вызывая движение «камушка». Оно, в свою очередь, через несколько секунд вызывает головокружение, движение глаз и вегетативные проявления.
Эту часть объяснений мужчина понял довольно смутно. Всё правильно: лучше один раз показать, чем десять рассказать. Осматриваю пациента, чтобы убедиться в отсутствии травм и следов оперативного вмешательства (попутно спрашиваю об этом, он всё отрицает). Затем снова объясняю смысл и действия пробы. Итак, в неврологическому статусе у больного всё хорошо, а вот проба на отолит оказывается положительной, о чём ему и сообщаю.
Теперь в глазах возникает страх, потому сразу предупреждаю:
– Не бойтесь! Это не инсульт. Сейчас всё исправим.
Страх меняется недоверием. Что значит «исправим»? Операция? Уколы? Но я тут же приступаю к манипуляциям, не давая мужчине запаниковать: делаю серию поворотов головы и тела, чтобы вернуть «камушек» на место. Проходит пять минут, пациент осторожно садится на кушетку, смотрит на меня изумлённо и спрашивает:
– Всё?
«А вы ждали, что прямо здесь операцию сделаю?» – так и хочется спросить, но вместо этого улыбаюсь и говорю:
– Волшебство, да?
Он смотрит на меня, как на знахарку из глухого таёжного села, которая странными движениями рук вернула его к нормальной жизни. Потом находит слова для благодарности:
– Доктор, спасибо! Вы так просто убрали эти «камушки» в голове?
– Не убрала, а вернула на место. В принципе, да, – отвечаю и думаю, как же это замечательно, когда можно несколькими движениями снова сделать человека здоровым. Такое случается нечасто. Даю рекомендации, назначаю препараты и отпускаю мужчину, который светится радостью.
Иду взять следующего пациента, и снова вспоминаются родители. Вот куда они могли запропаститься?! И почему не позвонили заранее, не сообщили, что собираются в путь-дорогу? Я бы хоть не тревожилась за них так сильно. Полковник Дорофеев снова звонил, и опять ничего не узнал. На острове Анзер маму с папой никто не видел, на Большой Муксалме тоже, а теперь он собрался на соседний, Малую Муксалму, куда можно перейти по каменистому перешейку.
***
Как и предсказывал рыбак Андрон, в Сергиево-Радонежский скит путников пустили безо всяких разговоров. Даже денег не потребовали за постой, но Алексей Иванович сам сунул крупную купюру в ящик для пожертвований, поскольку прекрасно помнил с детства заученную наизусть аксиому: каждый труд должен быть оплачен. «Даже в том случае, – добавлял дед, который сам её и твердил внуку», – если человек сам отказывается. «И как же тогда, деда?» – спрашивал маленький Алёша. «Ну… смотря что у тебя есть. Ежели картошка, к примеру, или какой другой овощ, – оставь, сколь считаешь нужным. Или деньгами можно. Но отблагодарить, – это завсегда обязательно, помни об этом всегда. Народ у нас чаще всего скромный».
Утром, перекусив в трапезной вместе с трудниками, – здесь их оказалось всего пятеро, – полковник Дорофеев с рыбаком тронулись дальше. Только вскоре их пути-дорожки разошлись: Андрон отправился на юг, где осталась лодка, Алексей Иванович двинулся на восток, к горе Фавор с расположенной на ней часовне Преображения Господня. Договорились прежде, что встретятся на юге острова Малая Муксалма, – там тоже небольшой причал, рядом часовня Рождества Христова.
Добравшись до места, обозначенного на виртуальной карте, полковник Дорофеев понял, что был обманут ею дважды. Во-первых, нет тут никакой ни горы, ни даже мало-мальски примечательного холмика. Так, невысокая плоская возвышенность. Во-вторых, часовни тоже давно уже нет: одни гнилые доски от неё остались. Пришлось идти на юг, через перешеек на соседний остров, на противоположном берегу которого обнаружился небольшой посёлок.
Вдохновлённый мыслью о том, что Печерские могли оказаться здесь, Алексей Иванович принялся стучаться в дома, показывать фотографию и расспрашивать. Как и ожидалось, в ответ услышал только «Не видели, не знаем». Один мужик лет шестидесяти долго держал фотографию, всматриваясь в лица, а потом сказал вдруг:
– Кажется, были тут.
– Да? Когда?! – воскликнул в надежде Дорофеев.
Мужик помолчал, почесал в бороде.
– Да месяца три назад, кажется.
– Спасибо, – взгляд Алексея Ивановича тут же потух. Он забрал снимок и побрёл к маленькому причалу, возле которого на волнах покачивалась ожидающая его моторная лодка.
– Куда? – коротко спросил Андрон, когда отчалили.
Дорофеев так сильно расстроился, что лишь пожал плечами. Рыбак кивнул зачем-то и направил судёнышко на юго-запад. Так ходко шли минут двадцать, потом полковник спросил:
– Куда мы?
– На Берёзовую тоню, – ответил старовер.
– Где это? И что там?
– Ага, – прозвучало неопределённое в ответ.
Вскоре оказалось, что Берёзовая тоня, расположенная в юго-восточной части Большого Соловецкого острова, – это не посёлок даже, а пара домишек, используемых местными жителями, когда ловят рыбу в прибрежных водах. Андрон предупредил пассажира, чтобы тот оставался в лодке, и пошёл разговаривать сам. На вопрос, почему так, ответил: «Меня знают». «Что ж, – рассудил Дорофеев. – Это правильно. Порой трудно найти общий язык с людьми, которые живут в глуши и к чужакам относятся очень настороженно. Много времени потратишь, пока добьёшься от них чего-то путного».
Рыбак вернулся через полчаса, отрицательно помотал головой. Дорофеев опять вздохнул устало. Новый день только начался, а уже сплошные разочарования. Пошли дальше, по заливу, отделяющему ещё три небольших островка, на которые даже высаживаться не стали: Андрон пояснил, что там никого не бывает, поскольку и делать нечего: дичь в тамошних местах если и водится, то всякая мелочь: белка или лисица. Полковнику снова пришлось ему поверить на слово, а как иначе? Если не доверять единственному проводнику, то незачем тогда было и пускаться вместе с ним в путешествие.
Пока огибали южную оконечность самого большого острова, полковнику удалось разговорить Андрона чуть больше, чем обычно. Тот пояснил: в этих местах лесная глушь и много озёр: Южное Синьозеро, Берёзовое, по два Нечальных и Лебединых, Герасимово и Журавлиное, Кислое.
– А вон там гора Печак, – ткнул рукой старовер.
Но сколько Дорофеев ни всматривался, а так опять никакой горы не увидал. «Видать, здесь у них манера такая, любую возвышенность горой именовать», – подумал он и спросил:
– Андрон, почему тебя Сафронов старовером назвал? Ты прости, если лезу не в своё дело. Интересно просто. Я вроде слышал, что после Соловецкого восстания в конце XVII столетия тут ни одного старовера не осталось, перебили их.
– Брешут, – нахмурившись, ответил рыбак. – Старую веру ещё никому не удавалось истребить и никогда не получится, потому как она крепка, – и он, взяв штурвал левой рукой, правой размашисто осенил себя двуперстным крестным знамением.
Поняв, что соваться глубже в эту тему не стоит, полковник отступился. В самом деле, почти у каждого человека есть вещи глубоко личные, интимные, куда сунешься, и можешь огрести проблем полное лукошко.
– Так ты, выходит, рыбалкой живёшь? – на всякий случай сменил Дорофеев тему, воспользовавшись тем, что у его проводника «разговорчивое настроение».
– Да, – ответил тот.
– Что у вас тут ловится?
– Рыба, – прозвучало в ответ, и Алексей Иванович понял, что коротенький момент откровенности закончился так же внезапно, как и начался.
Солёный ветер бил в лицо, а лодка, подпрыгивая на коротких белых волнах, уверенно шла вперёд. Они миновали скалистый мыс Печак, после чего вошли в пролив между двумя островами. Тот, что поменьше, Малый Заяцкий, остался по левую руку. Андрон, суровый и молчаливый, не удостоил его даже взглядом, направив свою моторку к правому, более крупному острову – Большому Заяцкому. Здесь, как помнил Дорофеев из потрёпанного путеводителя, было два места, обязательных к посещению: Андреевский скит и, конечно, знаменитые каменные лабиринты. Кто и когда их создал, до сих пор оставалось загадкой, а на местном диалекте их называли просто «вавилоны». Именно их полковник и видел в старом сериале «Михайло Ломоносов», и они тогда врезались ему в память своей таинственностью.
«Неужели Печерским захотелось взглянуть на эти древние спирали?» – задался вопросом бывший начальник уголовного розыска, всматриваясь в приближающийся берег. В памяти всплыла цитата из описания, прочитанного накануне. Историк Николай Виноградов ещё в конце 1920-х годов предположил, что лабиринты могли быть древними «священными горами, где живут души усопших, наслаждаясь блаженством». «Звучит красиво, но, насколько я помню, Печерские – люди православные, верующие. Зачем им эти языческие капища?» – размышлял Дорофеев. Другие теории гласили, что это могли быть ловушки для рыбы во время отлива или даже ритуальные сооружения для шаманских практик. Он тут же сам себе и ответил, усмехнувшись: «Ну, ездят же люди за тысячи километров, чтобы поглазеть на пирамиды в Египте или развалины древней Трои. Туризм – он такой, логике не всегда поддаётся».
Андреевский скит и впрямь оказался местом чрезвычайно аскетичным, даже суровым. Всего четыре постройки на вершине холма. Первым на глаза попался Валунный погреб, больше всего напоминавший блиндаж времён Великой Отечественной. Он и правда был сложен из огромных, поросших мхом и травой валунов, а его побелевшая от старости деревянная дверь сильно перекосилась. Затем – Поварня, название которой говорило само за себя. Это было уже более добротное каменное строение с аккуратной деревянной крышей и даже четырёхугольной трубой, украшенной вырезанными равнобедренными треугольниками. Напротив стояло ещё одно сооружение, похожее на наполовину каменный, наполовину кирпичный сарай, но с гордым названием «Каменная палата». И наконец, самое приятное глазу, полностью деревянное здание, увенчанное небольшим куполом, – церковь Андрея Первозванного, построенная по указу Петра I в 1702 году.
К огромному сожалению Дорофеева, и здесь Печерских никто не видел и не слышал. Стало ясно, что нужно возвращаться на Большой Соловецкий остров. Но полковник решил не плыть сразу в посёлок, а сперва заглянуть на западный берег, где, по слухам, лежал Переговорный камень, а неподалёку от него стояла часовня Всех Святых.
– Что ещё за камень такой? – спросил Алексей Иванович, когда в очередной раз убедился, что телефон не ловит сеть. Особой надежды на ответ от молчаливого рыбака не было, но тот снова удивил. Андрон рассказал, причём на удивление подробно, как во время Крымской войны, летом 1854 года, к Большому Соловецкому острову подошли два английских военных корабля. Их командующий потребовал от гарнизона крепости немедленно сдаться в плен. На что архимандрит Александр спокойно ответил, что в монастыре гарнизона нет, а есть лишь бывшие солдаты, инвалиды, как их тогда называли. Англичане, не поверив, открыли огонь. Девять часов они забрасывали крепость ядрами и бомбами, но каменные стены, сложенные на века, выстояли, и серьёзного урона нанести не удалось. Так и ушли британцы несолоно хлебавши.
Через год они вернулись. На этот раз требование было прозаичнее: отдать монастырский скот. Настоятель ответил: «Быков не имеем, а коров не отдадим – молоком монахи питаются». Англичане пригрозили, что вернутся с большими силами. Священнослужители лишь пожали плечами: «На всё воля Божья». Те самые переговоры состоялись 22 июня, а на следующий день иностранцы, не добившись своего, просто украли все заготовленные дрова и уплыли. Позже на том самом месте, где архимандрит вёл переговоры с английским офицером, и установили памятную плиту.
Удивлённый таким приступом словоохотливости, полковник Дорофеев выслушал рассказ, не перебивая. Когда лодка причалила к берегу, он подошёл к камню, потрогал его шершавую поверхность. Вокруг не было ни души. Вернулся на катер, и они пошли дальше, но и возле часовни Всех Святых оказалось так же тихо и пусто. Продолжили путь вдоль берега. Около мыса Лабиринтов Андрон высадил своего пассажира. Он сказал, что скоро стемнеет, ему нужно вернуться домой, заправить лодку, а завтра в девять он будет ждать на том же причале, откуда они и начали свой путь.
– Благодарю, Андрон, но это ни к чему, – тяжело вздохнул Алексей Иванович. – Вы мне и так очень помогли, спасибо огромное. Дальше я уж как-нибудь сам. Пойду по острову, может, удача мне всё-таки улыбнётся, – с этими словами он протянул рыбаку деньги. – Вот, возьмите, это за бензин и за ваше время.
Андрон бросил на купюру презрительный взгляд и отрезал:
– Лишнее это. Ну, прощайте, – он резко развернулся и зашагал к своей посудине. Сел, завёл мотор, и через минуту лодка уже удалялась от берега.
Дорофеев постоял немного, глядя ему вслед. Он решил, что деньги всё равно отдаст Сафронову, ведь каждый труд должен быть оплачен. Затем развернулся и направился по лесной дороге на северо-восток. Согласно путеводителю, там находился отель «Соловки» с рестораном «Изба». «Названия, видать, для иностранцев подбирали, чтобы понятнее было», – хмыкнул Алексей Иванович, ощущая, как сильно устал за этот невероятно длинный и совершенно безрезультатный день. Ноги гудели, а в голове назойливо крутился один и тот же вопрос: «Где же вас носит, Печерские?»