Капли дождя стучали по подоконнику старой "девятки", пока Максим пятый круг наматывал по двору в поисках хоть какого-нибудь места. Наконец, впихнулся вплотную к мусоркам, глушил мотор и сидел, глядя на струйки воды, ползущие по стеклу. Весь день – сплошной кошмар: сорванная поставка на складе, истерика клиента, пробка на выезде из города… Единственное светлое пятно – мысль о своем диване, холодном пиве из холодильника и полном, абсолютном одиночестве. Катя уехала на конференцию на три дня. Три дня тишины и свободы.
Он вдохнул полной грудью, представил эту идиллию, и на лице даже мелькнула улыбка. Вылез из машины, поднял воротник куртки против промозглого ветра и быстрым шагом направился к подъезду. Ключ щелкнул в замке, дверь распахнулась, и его ударил в нос густой, знакомый, но совершенно неуместный запах… борща. Настоящего, с пассеровкой, с чесноком. И тут же – громкий смех из… его комнаты. Смех его тещи, Аллы Борисовны.
Максим замер в прихожей. Его сапоги стояли аккуратно у порога, но рядом красовались какие-то стоптанные угги. На вешалке, поверх его куртки, висело старое драповое пальто цвета баклажана. А из комнаты доносился не только смех, но и голос… мужской? Не Катин. Чужой.
Он медленно снял куртку, не сводя глаз с приоткрытой двери в комнату. Сердце колотилось где-то в горле. Переступил порог.
Картина была сюрреалистичная. На его диване, под его пледом, восседала Алла Борисовна. Лицо раскрасневшееся, глаза блестящие. Рядом с ней, на табуретке, сидел незнакомый мужчина лет шестидесяти, в потертом свитере, с кружкой в руке. По телевизору гремел какой-то юмористический концерт. На журнальном столике стояла полупустая бутылка дешевого портвейна и тарелка с огрызками печенья.
– Максюша! Пришел! – Алла Борисовна радостно всплеснула руками, словно он был долгожданным гостем, а не хозяином квартиры. – А мы тут с дядей Васей культурно отдыхаем! Погода-то какая, мерзость. Заходи, заходи, раздевайся! Супчик тебе разогрею, борщ сегодня славный получился, на твоей новой кастрюльке!
Максим не двигался. Его взгляд скользнул с тещи на "дядю Васю", который смущенно кивнул, потом уставился обратно на Аллу Борисовну.
– Алла Борисовна… – голос Максима звучал хрипло, он сглотнул. – Что вы здесь делаете? Где Катя?
– Катюша? Да вон, в командировке, как и говорила! – теща махнула рукой. – А я тут… поживаю! Пока вы с Катюшей в разъездах, присмотрю за хозяйством. Ключик-то она мне оставила, на всякий пожарный. А дядя Вася – сосед мой новый, с первого этажа. Человек золотые руки, помог мне сумку донести, тяжелую. Ну, я его за труд и пригласила. Не пропадать же борщу!
"Поживаю". Слово повисло в воздухе тяжелым, нелепым колоколом. Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу.
– Поживаете? – он произнес медленно, четко выговаривая каждую букву. – В моей квартире? Без моего ведома? И с… с дядей Васей? И ключ Катя вам… оставила?
– Ну да! – Алла Борисовна улыбнулась во все свои золотые коронки. – А чего зря пустовать квартире? Я тут приберусь, цветочки полью, белье постираю… Вас с Катей встречу, все чистенько будет! А дядя Вася – он ненадолго. Выпьет чайку и пойдет. Правда, Вася?
Дядя Вазя что-то промычал в ответ, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
Максим шагнул вперед. Его взгляд упал на комод. На нем стояла большая фотография в рамке – он и Катя на море. Рядом с ней теперь красовалась маленькая фарфоровая статуэтка – ангелочек в дурацких кружевах, типично тещин китч. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.
– Алла Борисовна, – его голос стал холодным и твердым. – Вы немедленно собирайте свои вещи. И свои… статуэтки. И отправляйтесь домой. К дяде Васе или куда хотите. Но не здесь. Я пришел домой отдыхать. Один.
Тещина улыбка сползла с лица, как плохо приклеенная бумага.
– Максим! Да что ты? Какие вещи? Я же только приехала! Катюша разрешила!
– Катюша разрешила? – Максим фыркнул. – Катюша разрешила вам устроить тут посиделки с дядей Васей? Разрешила вам селиться в нашей квартире без моего согласия? Без предупреждения? Это что за беспредел?
– Да какой беспредел?! – Алла Борисовна вскипела, поднимаясь с дивана. – Я мать! Я помогаю! Квартира-то большая, места хватит всем!
– Большая?! – Максим засмеялся резко, без веселья. Он обвел рукой пространство: диван, телевизор, комод, дверь на кухню, дверь в санузел. Все. Одна комната. – Это "однушка", Алла Борисовна! Одна комната! Где тут "всем места хватит"? На кухне? На балконе? Может, в ванной?
Дядя Вазя заерзал на табуретке.
– Ну, я пойду… – пробормотал он, вставая. – Спасибо за… борщ, Алла Борисовна.
– Сиди, Вася! – рявкнула теща. – Никуда ты не пойдешь! Это мой зять сейчас уйдет остывать! В подъезде постоит, подышит! А мы с тобой чайку допьем!
Максим почувствовал, как внутри все сжалось от бешенства. Он подошел к телевизору и выдернул шнур из розетки. Веселые голоса смолкли мгновенно. В комнате повисла гнетущая тишина.
– В последний раз говорю, Алла Борисовна, – он произнес почти шепотом, но с такой силой, что дядя Вазя попятился к двери. – Собирайтесь. И уходите. Оба. Сейчас же. Иначе я вызову полицию. За незаконное проникновение. И за кражу. – Он кивнул на бутылку портвейна. – Это мое.
– Ты что?! – Алла Борисовна побледнела. – Да как ты смеешь! Я тебе мать! Свекровь! Я Кате позвоню! Она тебе устроит!
– Звоните! – Максим достал телефон и протянул его теще. – Прямо сейчас! Объясните ей, что вы тут устроили. И почему вы считаете себя хозяйкой в моей квартире. Объясните ей, куда мне теперь – в подъезд? Или к дяде Васе на первый этаж?
Он видел, как дрожат руки Аллы Борисовны. Видел растерянность и страх в ее глазах. Но жалости не было. Был только холодный, всепоглощающий гнев. Гнев на вторжение, на наглость, на разрушение его единственного островка покоя.
– Я… я не уйду! – выдохнула она, но было видно, что дух ее сломлен. – Я тут поживу! Пока Катя не приедет! Она за меня заступится! Она дочь!
– Катя – моя жена, – отрезал Максим. – И живет она со мной. В этой квартире. Которая наша. На двоих. Без мам, пап и дядь Вась. Собирайте свои угги, свое пальто и свои ангелочков. У вас пять минут. Потом звоню в полицию. И дяде Васе советую ретироваться, пока его не вписали в протокол как соучастника.
Дядя Вазя, не дожидаясь повторения, юркнул в прихожую, натянул куртку и, бормоча извинения, выскользнул за дверь. Алла Борисовна стояла посреди комнаты, как побитая собака. Слезы навернулись ей на глаза.
– Бессердечный ты… – прошипела она. – Выгнал старуху на улицу… В такую погоду…
– Вы не старуха, Алла Борисовна, вам пятьдесят пять, – холодно констатировал Максим. – И вы не на улице. У вас есть своя квартира. В десяти минутах езды на автобусе. Которая, кстати, гораздо больше этой. Так что не надо трагедий. Собирайтесь.
Он отвернулся и пошел на кухню. На плите действительно стояла кастрюля с борщом. Его новая, дорогая кастрюля с керамическим покрытием. На ней уже виднелись темные подпалины от дна старой сковородки. Максим схватился за столешницу. Руки дрожали. Он глубоко вдохнул. Запах борща, который еще недавно казался таким домашним и уютным, теперь вызывал тошноту.
Он слышал, как за его спиной Алла Борисовна шумно сопит, шаркает ногами, роется в своей огромной сумке-тележке. Слышал, как она снимает со столика своего ангелочка, как запихивает в сумку тапочки, которые уже стояли рядом с его тапками.
– Вам помочь? – бросил он через плечо, не оборачиваясь.
– Не надо! – огрызнулась она. – Сам справлюсь! Без вашей помощи! Только быстрее выгнать!
Максим молчал. Он налил себе стакан воды из фильтра и выпил залпом. Ледяная влага немного остудила пыл. Но напряжение в висках не проходило.
Наконец, шарканье прекратилось. Он обернулся. Алла Борисовна стояла в прихожей в своем пальтишке, с тележкой в руке. Лицо было заплаканным, злым и жалким одновременно.
– Ну что, доволен? – спросила она с вызовом. – Выгнал? Теперь можешь в своей берлоге развалиться! Один! Как медведь!
– Ключ, – протянул Максим руку. – Который вам Катя "оставила".
Теща с ненавистью посмотрела на него, порылась в кармане и швырнула связку с одним ключом на пол. Он упал с металлическим лязгом.
– Забери! Надкушенный! – Она резко повернулась и вышла в подъезд, громко хлопнув дверью.
Максим поднял ключ. На нем действительно были следы зубов. Он почувствовал отвращение. Запер дверь на все замки и вернулся в комнату. Тишина. Наконец-то тишина. Но она была другой. Тяжелой. Насыщенной гневом, обидой и запахом чужого борща.
Он подошел к дивану. Плед был скомкан, на подушке – темное пятно, похожее на след от губной помады. Максим сорвал плед и наволочку, скомкал и швырнул в угол. Сел на край дивана, упершись локтями в колени, и закрыл лицо руками. Адреналин отступал, оставляя пустоту и усталость, граничащую с изнеможением.
Достал телефон. Нашел в контактах "Катю". Палец замер над кнопкой вызова. Что сказать? "Привет, родная. Твоя мать только что устроила тут борщевой притон с дядей Васей и объявила себя хозяйкой. Я ее выгнал. Доброй ночи"? Он вздохнул и отложил телефон. Сейчас разговор будет только хуже. Позвонит позже. Когда остынет. Когда сам разберется в этом вале чувств – гнева на тещу, обиды на Катю (как она могла дать ключ?!), и этой мерзкой липкой тоски.
Встал, пошел на кухню. Взял кастрюлю с борщом. Постоял секунду, глядя на густой красный суп. Потом решительно подошел к мусорному ведру и опрокинул туда все содержимое. Ароматный борщ с мясом и овощами с глухим чавкающим звуком заполнил ведро. Максим поставил пустую кастрюлю в раковину, открыл кран с холодной водой и залил ее доверху. Пусть отмокает. Он не мог даже смотреть на нее.
Вернулся в комнату, сел на диван. Телевизор включать не хотелось. Тишина давила. Он услышал, как за стеной сосед включает дрель. Звук врезался в тишину, как нож. Максим вздрогнул. Казалось, что дрель сверлит прямо у него в виске. Он встал, подошел к окну. Дождь усилился. За окном темнело. Во дворе под фонарем мелькнула знакомая фигура в драповом пальто цвета баклажана. Алла Борисовна, сгорбившись, тащила свою тележку к остановке. Максим отвернулся. Жалости не было. Было какое-то окаменевшее безразличие.
Он снова взял телефон. На этот раз набрал не Катю, а свой банк. Автоответчик. "Рабочий день закончен". Максим бросил телефон на диван. Ипотека. Каждый месяц – огромный платёж. За эту однушку. За эти стены, которые должны были быть его крепостью. А сегодня в эту крепость без спроса вломились. И оставили после себя запах борща и ощущение грязного белья.
Он прошел в ванную. Включил душ. Горячий, почти обжигающий. Стоял под струями, пытаясь смыть с себя этот день, этот запах, это чувство тотального вторжения. Вода стекала по телу, но напряжение в мышцах не отпускало. Мысли крутились вокруг одного: "Ключ. Как она могла дать ключ? Не спросив? Не предупредив?"
Вытерся, натянул старые треники и футболку. Вернулся в комнату. Голод давал о себе знать, но мысль о еде, особенно о супе, вызывала отвращение. Достал из холодильника пачку творога, ел прямо из упаковки, стоя у окна. Смотрел, как дождь размывает огни города.
Позвонил Кате только под утро. Ему не спалось. Он выпил полпачки успокоительного, но нервы все равно звенели как натянутые струны.
– Алло? Макс? – Катя звучала сонно, но встревоженно. – Что случилось? Почему так поздно?
– Поздно? У нас тут уже утро, – ответил он устало. – А у тебя? Как конференция?
– Макс, не тяни. Что-то случилось. Я чувствую.
– Чувствуешь? – Максим усмехнулся беззвучно. – Да, случилось. Твоя мать. Она была здесь. Вчера.
– Мама? – удивление в голосе Кати было искренним. – Как? Зачем? Я же не говорила ей, что уезжаю…
– А вот это уже интересно, – сказал Максим холодно. – Потому что она утверждала, что ты дала ей ключ. "На всякий пожарный". И разрешила пожить. Пока нас нет.
– Что?! – крик Кати был таким громким, что Максим отодвинул телефон от уха. – Ничего подобного! Я никогда бы не дала ей ключ без твоего согласия! Макс, ты что? Я же знаю, как ты… как мы ценим наше личное пространство! Это святое!
– Святое? – переспросил Максим. – Вот именно. Только сегодня оно таким святым не показалось. Я пришел домой, а у меня в комнате на моем диване сидит твоя мама с каким-то дядей Васей. Пьют портвейн, борщ мой варят в моей новой кастрюле. И Алла Борисовна величественно объявляет мне, что она тут теперь "поживает". Хозяйка, понимаешь?
– Боже мой… Макс… – голос Кати дрожал. – Я не представляю… Это кошмар… Как она вообще залезла? Ключ… Макс, я клянусь, я не давала ей ключ! Никогда! Она… она, наверное, сняла копию втихаря когда-то… Однажды я давала ей ключ, когда мы уезжали на выходные, чтобы полила цветы… Боже, как же так…
Максим слушал. Обида подступала комом к горлу.
– И что, Кать? – спросил он тихо. – "Как же так"? И что теперь? Ты представляешь, что я почувствовал? Я приполз с работы, мечтая о тишине, а тут… цирк! И главный клоун – твоя мать, которая считает себя вправе распоряжаться в моем доме! А мне, по ее мнению, самое место – в подъезде постоять! Она так и сказала!
– Максим, прости… – заплакала Катя. – Я так тебя понимаю… Я бы сама взорвалась… Это ужасно… Что ты сделал?
– Что сделал? – Максим почувствовал, как гнев снова накатывает. – Я выгнал ее, Кать! И ее кавалера! Сказал, что вызову полицию! Она ревела, орала, что я бессердечный, выгнал старуху… Ключ швырнула на пол. Сейчас он лежит в хлорке. Борщ – в мусорке. Плед – в стирке. А у меня – нервный тик под левым глазом. И вопрос: как жить дальше? Потому что я не хочу, чтобы это повторилось. Никогда.
– Не повторится! Макс, я клянусь! – Катя говорила сквозь слезы, торопливо. – Я поговорю с ней! Жестко! Она больше никогда не переступит порог без приглашения! Никогда! Я… я поменяю замки, как только приеду! Сделаю новые ключи! Она больше не получит доступа! Я решу этот вопрос!
– Ты решишь? – усомнился Максим. – Кать, это твоя мать. Она считает себя вправе. Она уже считает себя хозяйкой в моем доме! Как ты "решишь" это? Словами? Она их в одно ухо впустит, в другое выпустит.
– Я найду способ! – настаивала Катя. – Я не позволю ей разрушать нашу жизнь! Наш дом! Макс, прости меня… Я не знала… Я не могла представить, что она на такое способна… Я приеду завтра вечером, мы все обсудим… Я люблю тебя…
– Любишь, – повторил Максим без интонации. – Ладно. Приезжай. Поговорим. Только учти, Катя: для меня это принципиальный вопрос. Линия. Которую переходить нельзя. И если твоя мать снова перейдет ее… Я не знаю, что будет. Но это будет уже не просто разговор.
Он положил трубку. Не потому, что хотел оборвать, а потому что больше не было сил. Ни на разговор, ни на эмоции. Он погасил свет и лег на диван, на голую подушку. За окном светало. Дождь стих. Но в квартире, в его когда-то надежной крепости, все еще витал призрак борща и звучал надменный голос Аллы Борисовны: "Я тут поживаю!". Максим закрыл глаза. Впереди был новый день. И разговор с женой. И чувство, что его крепость дала трещину. И неизвестно, удастся ли ее починить.
Читайте также: