Глава 29
Добираясь в первый раз до раненого, военврач Глухарёв очень боялся. Всего подряд и сразу: что снаряд попадёт сразу в то место, где он идёт, и опознавать его придётся с помощью ДНК-теста; что осыплет сверху раскалёнными докрасна осколками, и они превратят его тело в дымящийся фарш, который потом восстанавливать не возьмётся ни один хирург, даже если успеют до него довезти; что обрушится стена траншеи, и пока его станут искать и откапывать, он задохнётся под слоем чернозёма…
Теперь, когда настала пора снова покинуть спасительный блиндаж медицинского пункта, Михаил неожиданно ощутил прилив какой-то безудержной смелости. Вражеские снаряды и ракеты ведь больше не падали, а неподалёку, с права только гремел стрелковый бой, рваный ритм которого нарушали разве что хлопки гранатных взрывов. Он, пока бежали, даже начал различать на слух: вот автомат, а дальше пулемёт, причём сначала обычный, переносной, а теперь заклокотал станковый…
Внезапно военврач ощутил непреодолимое желание посмотреть на поле боя. Он ведь даже не видел его с момента, как прибыл в расположение батальона!
– Я сейчас! – крикнул провожатому, и, забыв обо всём на свете, подхваченный упругой волной интереса, нашёл место, где был подъём на поверхность, и устремился туда, оставив медицинскую укладку на дне траншеи.
– Стой! Куда?! – заорал штурмовик, но было слишком поздно.
Словно ловкая обезьяна, военврач преодолел несколько метров и лёг прямо на пологом спуске, высунув голову над поверхностью земли, и стал жадно впитывать всеми органами чувств происходящее там, впереди, где шёл бой. Про то, что пространство вокруг напоминает лунный пейзаж, испещрённый кратерами всех размеров и глубины, он уже знал. Но теперь… Слева, в паре километров, полыхал какая-то груда металла, выпуская в небо клубы чёрного дыма. Присмотревшись, Михаил решил, что это вражеская бронетехника. Вероятно, даже хваленый германский «Леопард», о которых столько слухов ходило. Мол, непобедимые, непробиваемые и прочее. Но не прошло и пары недель, как поступила новость: один уже сгорел, будучи подбит нашим ударным дроном.
Но самое интересное было в другом: на всём протяжении передовой линии, куда хватило взгляда, от левого фланга до правого, шёл бой. Стреляли из всего, что только имелось под руками. Пули летели одиночными, короткими очередями и длинными. Обычные было не рассмотреть, но кто-то умудрился зарядить трассирующие, и зрелище получалось впечатляющим: Михаил смотрел во все глаза, как огненные строчки прочерчивают пространство то в одном направлении, то в другом. То от нашей линии обороны к врагу, то обратно, напоминая какую-то компьютерную игру.
– Док! Назад! Убьют! – послышался позади грубый рык, сильные руки схватили военврача за ботинки и потянули, но Глухарёв, не успев насладиться масштабом боевого пейзажа, только крепче уцепился ладонями в пожухлую траву.
– Док! – снова прокричал штурмовик и прибавил ещё несколько непечатных выражений, высказывая своё отношение к тому, что «вытворяет этот балбес».
– Да иду! Иду! – недовольно проворчал Михаил, и в следующее мгновение в ушах у него зазвенело, в глазах потемнело, голова наполнилась тупой болью, и он поспешно, насколько хватило сил, стал пятиться назад, а когда оказался в траншее, сорвал с себя шлем, бросив под ноги, и стал ощупывать череп. Ощущение было такое, что он сунул голову под церковный колокол, и кто-то в этот момент жахнул по нему кувалдой.
Звон понемногу начал стихать, военврач несколько раз помотал головой, – на удивление, она оказалась цела и даже не собиралась расколоться, словно переспевший арбуз, – потом посмотрел на провожатого. Тот сидел рядом на корточках, его взгляд был красноречивее всяких слов. Он молча поднял шлем доктора, протянул ему и показал крупную вмятину чуть левее лба. Стало понятно: пуля попала, отсюда целая россыпь неприятных ощущений.
– На пару бы сантиметров ниже, пиджак ты любопытный, и лежал бы сейчас с пробитой тыквой, – проворчал штурмовик. – Быстро! Нас ждут!
Он первым продолжил движение, военврач, надев шлем, схватил укладку и поспешил за ним, хотя перед глазами ещё двоилось, и ноги заплетались немного, – сказывались последствия лёгкой контузии. Михаилу стало вдруг очень, до жжения в груди, стыдно за свой глупый и безрассудный поступок. Его там раненый ждёт, командир батальона, а ему захотелось «глянуть хоть одним глазком!» Но времени на самоедство не осталось: они вскоре оказались возле командного пункта, куда и спустились.
Лампочка под потолком здесь была такая же, но не светила, – пространство освещали несколько обычных, с батарейками.
– Генератор накрыли, – проворчал провожатый, заметив взгляд медика.
Они прошли в соседнее помещение, где на топчане лежал мужчина лет сорока пяти, с двухдневной щетиной, в футболке, и тяжело, со свистом, дышал. Рядом находился боец, который присматривал за комбатом, и когда пришёл доктор, тут же вышел. Глухарёв снял автомат и шлем, чтобы не мешали, надел одноразовые перчатки, осторожно приподнял марлевую подушечку из индивидуального перевязочного пакета. Ему сразу стало ясно, что комбату осталось меньше часа. Проникающее в грудь, – он осторожно, чтобы не потревожить раненого, просунул руку ему под спину, выясняя, что рана не сквозная. Пуля прошла рядом с сердцем, иначе бы пациент сразу скончался, но пробила лёгкое, – это было заметно по характерным звукам и алой пене на губах офицера.
– Ну, как он, док? – к Глухарёву подошёл незнакомый офицер.
– Вы кто? – спросил Михаил.
– Начштаба батальона, майор Бородянский, позывной Борода, – ответил он.
– Всё очень плохо, товарищ капитан, – честно признался доктор. Повреждено лёгкое, обильное внутреннее кровотечение. В таких условиях я не смогу его спасти, даже если бы у меня была пара опытных ассистентов, а их нет.
Начштаба пристально, изучающе, очень строго посмотрел ему в глаза:
– Док, мы с ним, – он кивнул на комбата, – со второй Кавказской кампании вместе. Начинали рядовыми в одном взводе. Прошли через такое, что тебе даже в кино никогда не покажут. Комбат, он мне не просто друг, он мне брат по оружию, просто… родной человек. Я женатый на его сестре, и если помрёт, что ей скажу? Прости, так получилось? Нет, уважаемый. Делай что хочешь, проси, что хочешь, но вытащи мне Олежку.
Михаил выслушал всё это молча, даже немного с опаской, поскольку Борода нависал над ним тяжёлой грозовой тучей, которая может и просто погреметь, а способна и молнией ударить так, что позвоночник в нижнее бельё осыплется фрагментами.
– Товарищ майор, я не Господь Бог, а хирург, – на всякий случай напомнил Глухарёв, пытаясь снять с себя ответственность за выживание комбата.
– Знаю, – коротко ответил на это Борода. – Работай, док.
Начштаба ушёл, и вскоре из соседнего помещения послышались его переговоры по рации с подразделениями батальона. Прислушиваться Михаил не стал, но и так было понятно: противник недаром устроил утром такую долгую артподготовку. Он на этом участке фронта всерьёз намерен прорвать нашу оборону и бросает в бой своих солдат и технику, не считаясь с потерями, как поленья в жерло печи. Батальон пока держится, его поддерживают арта, авиация и дроны, но хоть война и современная очень, а простых бойцов с оружием в руках, сидящих в окопах, ничто заменить пока не в силах, и теперь всё зависит от них.
От перспективы, что ему придётся оперировать в потёмках, одному, без ассистента, без оборудования, с минимальным набором медикаментов и инструментария, Михаил поначалу даже растерялся. Пока ехал сюда, предвидел некоторые трудности. Но надеялся, что всё-таки на дворе XXI век, и отправляется он не под Аустерлиц, в полевой лазарет, а в более-менее оборудованный медицинский пункт… И тут такое. Глухарёв ощутил вдруг, как откуда-то из-под лопаток, словно маленькая ледяная змейка, поползла по спине паника. Огромного усилия ему стоило остановить её и спрятаться.
– Ну, с Богом! – произнёс врач и склонился над раненым. Его руки, с утра почти привыкшие к работе в тяжёлых условиях, начали действовать без промедления, словно сами знали, что именно нужно сделать в первую очередь, чтобы остановить угрозу, исходящую не только от самой раны, но и от её последствий – пуля могла повредить не только ткани, но и важнейшие сосуды, не говоря уже о лёгком. Михаил приложил ладонь к груди пострадавшего, чувствуя, как воздух вырывается из глубины тела наружу с характерным шипением, будто пытаясь вырваться через раневой канал обратно в окружающее пространство, и понял: это открытый пневмоторакс, состояние, которое может очень быстро перейти в угрожающее жизни. Времени не было, и он начал работать сразу, не теряя ни секунды.
Доктор достал из укладки стерильный бинт, кусок плотной плёнки и лейкопластырь – всё, что нужно для герметичной повязки. Рана на груди – дело серьёзное: если не перекрыть доступ воздуха внутрь, лёгкое начнёт спадаться, и тогда дело может закончиться плохо. Военврач быстро обработал кожу вокруг раны антисептиком, плотно приложил плёнку к ране, чтобы полностью её закрыть. Поверх наложил слой бинта, чтобы защитить плёнку и впитать выступающую кровь. Затем зафиксировал всё лейкопластырем, но не по всем сторонам, а только с трёх, оставив одну свободной. Получился простой, но важный клапан: воздух мог выходить наружу, но не попадал обратно внутрь. Это дало шанс лёгкому снова начать работать.
После этого доктор проверил дыхание – оно стало чуть глубже. Это был хороший знак. И хотя условия были далёкий от идеальных, доктор Глухарёв знал, что без этого действия пациент просто не доживёт до следующего этапа помощи. После того, как повязка была наложена, проверил дыхание: оно оставалось частым, поверхностным, с хрипами, но уже не таким беспокойным, как раньше. Пульс комбата тоже не радовал, но всё же прощупывался, и это давало надежду, что организм мужчины ещё способен сопротивляться.
Врач осторожно приподнял верхнюю часть туловища раненого, подложив под спину свёрнутую одежду, и в голове сразу прозвучало, будто кто-то учебник читал: «это положение помогает облегчить дыхание, разгрузить диафрагму и уменьшить нагрузку на сердце». Михаил прекрасно знал, что при проникающих ранениях груди любое неверное положение может ухудшить состояние пациента, поэтому выбрал угол наклона с особой тщательностью, стараясь не вызвать дополнительного дискомфорта.
Глухарёв достал из укладки ампулу с нашатырём, резким движением отломил край и поднёс к носу раненого. На мгновение повисла острая, резкая вонь, способная разбудить даже самого бесчувственного. Лицо пострадавшего дёрнулось – ресницы дрогнули, брови нахмурились, мышцы щёк напряглись в слабом, почти рефлекторном, вздёргивании. Это была реакция, пусть и минимальная, но живая – признак того, что центральная нервная система ещё отвечает на внешние раздражители, а значит, сознание не угасло окончательно. Для доктора это был важный сигнал: организм боролся, и пока можно было надеяться, что эта борьба не проиграна.
– Держись, комбат, твоя война со смертью ещё не проиграна, – сказал он, потом проделал ещё несколько манипуляций. Затем доктор осмотрел общее состояние пациента – цвет кожи, наличие потливости, уровень сознания. Синева начала понемногу отступать, и это радовало, но всё равно было мало.
Михаил устало оглядел блиндаж, где царили прохлада и тень. Здесь не было оборудования, чтобы полноценно наблюдать за состоянием пациента, но военврач подумал, что сделал от него всё зависящее. Снял с гвоздя куртку и аккуратно укрыл раненого. Потом взял комбата за запястье и держал долго, ощущая пульс, считая удары, анализируя их силу и ритм. Только когда убедился, что состояние стабилизировалось, позволил себе коротко вздохнуть, расслабив напряжённые плечи. Он знал, – это лишь передышка. Комбат нуждается в эвакуации, его надо как можно быстрее оперировать, но всё зависит от того, удастся ли батальону отбиться.
– Как он? – в помещение снова заглянул начштаба.
– Держится. У него есть час, от силы полтора. Нужно срочно оперировать, – сказал доктор.
Борода скрипнул зубами.
– Нацики лезут, как тараканы… Ладно, сейчас придумаем что-нибудь, – и снова вышел.