Глава 27
– Простите, не понял, товарищ… э-э-э… – Романцов от удивления даже позабыл воинское звание Кнурова. Так и застыл, не понимая причины отказа.
Помогать начальнику госпиталя вспомнить, что он капитан, Прохор Петрович не стал и даже счёл подобное поведение подполковника оскорбительным. Уж кто-кто, а человек на такой должности обязан помнить звание подчинённых. Тем более офицеров. Он просто стал смотреть мимо него, изучая потолок, – в его полусидячем положении делать так было удобно.
Романцов поначалу хотел нагрубить хаму, поставить его на место, но тут же сообразил, что в этом случае, скорее всего, Кнуров замкнётся в себе, перестанет идти на контакт. «И ведь у меня нет на него ни одного рычага влияния, – подумал Олег Иванович. – Начфин здесь слишком недолго, в махинациях с деньгами замечен не был пока, любовницу на завел…» Но всё-таки нужно было как-то действовать, не сидеть же рядом молча.
– Прохор Петрович, вы меня простите, что лезу, это скорее всего ваше глубоко личное, – начал Романцов. – Но при чём тут кошки?
Кнуров удостоил его хмурого взгляда.
– Из-за этой нечисти все беды на земле, – проговорил он, заставив Романцова приподнять брови. Такого ему прежде слышать не доводилось. Ну, скажем, ему была известна ещё по работе в тульской поликлинике парочка людей, всеми фибрами души ненавидевших собак. И то лишь потому, что их сильно покусали, пришлось обращаться за медицинской помощью. «Слава Богу, хоть случаев бешенства не было», – подумал тогда Олег Иванович, иначе пришлось бы кучу бумажек оформлять для отчётности перед областным руководством.
– Можно как-то… подробнее? – спросил подполковник, надеясь всё-таки выяснить причину столь обширной ненависти начфина к кошкам, которые лично ему, Романцову, никогда плохого ничего не делали, не считая неожиданных наскоков на ногу с желанием сделать «кусь» или царапнуть. Но он понимал, что это не из желания сделать больно, – кошки порой тоже любят похулиганить. Видимо, им доставляет удовольствие задирать крупных зверей, а потом удирать от них, – та ещё забава, опасная, с приливом адреналина. «У кошек есть адреналин?» – мелькнул вдруг вопрос в голове.
Кнуров посмотрел на Романцова, прочистил горло и рассказал о том, как одна мерзкая тварь привела к гибели его единственную дочку – единственного человека на свете, которого он, Прохор Кнуров, любил каждой клеточкой своего тела, каждым атомом души. Пока начфин вспоминал о ребёнке, подполковник удивился тому, как преобразилось его лицо: стало мягким, на губах заиграла слабая улыбка, в уголках глаз появились морщинки-лучики, и поймал себя на мысли, что таким начфин ему даже симпатичен.
Это всё прошло, едва рассказ окончился.
– Вы понимаете теперь, почему я ненавижу кошек? – спросил он, снова став тревожно-хмурым.
Романцов пожевал губами, обдумывая ответ. Что тут скажешь? У человека явно психоз по кошачьей линии, и здесь требуется помощь психотерапевта, а может и психиатра даже, если всё слишком запущено.
– Ну, насчёт кошек мне понятно, а Родион Раскольников, давайте лучше о нём поговорим.
– Не хочу.
– Прохор Петрович, – начальник госпиталя решил зайти с другой стороны. – Вам нравится ваша работа, должность?
Кнуров прищурился.
– Избавиться от меня пожелали, товарищ подполковник? – спросил с плохо скрываемой злобой.
– Нисколько, – Олег Иванович даже рукой помахал. – Просто рассудите сами: следователь пока ещё ничего не решил, но если он станет копать, то получится неприглядная картина. Да, вы потерпевшая сторона, с этим никаких вопросов. Но будет суд, вас станут таскать на допросы, потом разговоры пойдут, сплетни и прочее. Вы, кстати, не слышали о том, что учудила повариха Маруся, подружка Раскольникова?
Кнуров отрицательно мотнул головой, и Романцов ему всё рассказал.
– Вот такая петрушка. Девица явно всё это выдумала, а тут, словно нарочно… хотя… ну, не в этом дело. Короче, рядом оказалась доктор Прошина, стала свидетелем. Я это всё к тому, что Маруся, судя по всему, ради спасения своего Родиона на что угодно пойти готова.
– Вы мне угрожаете? – спросил начфин.
– Да что вы, в самом деле! – возмутился начальник госпиталя. – Даже в мыслях не было! Но посудите сами: та ещё парочка! Один за автомат хватается, другая жертву мужского насилия из себя строит. Чёрт их знает, что они ещё вытворят!
– Я их не боюсь.
– Ну, бояться, может, и не стоит, вот опасаться… Эта Маруся может устроить скандал на весь белый свет. Найдёт каких-нибудь зоозащитников, наплетёт им про вас с три короба, как вы несчастных котят в лесу топтали или что-то ещё в таком духе. Скандал будет страшный, и тогда, уж простите, Прохор Петрович, но с этой работой вам, скорее всего, придётся распрощаться: командование не любит, когда к армии приковано такое внимание. Ну, негативное то есть. Понимаете?
Кнуров помолчал, обдумывая сказанное.
– Хорошо, я порву рапорт, но с условием.
– Да-да? – Олег Иванович даже наклонился вперёд, настолько ему стало интересно.
– Вы избавитесь от Раскольникова, – сухо сказал начфин.
Подполковник растерялся и снова сел прямо.
– В каком смысле? Предлагаете его… двухсотым сделать? – шёпотом спросил Романцов.
– Что за… – хотел было выругаться Кнуров, но передумал, начальство всё-таки. – Нет, просто отправьте его куда-нибудь. В штурмовики, например. Да, точно. Вот туда пусть и едет, на передовую. Он так сильно хочет стрелять? Ему там предоставится прекрасная возможность, – и начфин злобно усмехнулся.
– Ну, знаете... мне нужно подумать... – произнёс Олег Иванович нерешительно.
– Сколько времени вам потребуется? – сухо спросил Кнуров.
Подполковник глянул на него недобро. В голове мелькнуло: этот начфин не только противный тип, когда улыбается, но и ведёт себя нагловато в такой ситуации. Явно использует то, что оказался в положении человека, от которого многое зависит. «А зависит от него, ни много ни мало, моё полковничье звание», – подумал Романцов.
– Всё не так просто, как вам кажется, Прохор Петрович, – таким же неприятным голосом сказал начальник госпиталя. – Я не могу просто вызвать Раскольникова и приказать ему ехать на передовую. Такие вопросы решают другие люди и в другом месте.
– Ну, если вы ничего не можете... – многозначительно протянул Кнуров, укладываясь на бок спиной к собеседнику, – тогда и договора между нами никакого не будет.
Подполковник от неожиданности даже встал. Руки сами сжались в кулаки – так хотелось высказать этому Прохору Петровичу всё, что он о нём думает. Но снова взял себя в руки. Иначе вся схема, так тщательно продуманная, рассыплется здесь же.
– Хорошо, – сквозь зубы сказал он. – Я сделаю, что от меня зависит.
– То есть вы согласны? – на всякий случай уточнил Кнуров.
– Да, согласен, – резко бросил подполковник и вышел из палаты.
Пока шёл к кабинету, в голове крутилась одна мысль: как теперь избавиться от Раскольникова? Он не придумал ничего лучше, как пойти в блиндаж, служивший для водителя временным СИЗО, спустился вниз. Боец охраны, сидящий на стуле и отчаянно зевающий, молча посторонился.
– Открой, ключ мне оставь, я сам, – приказал ему начальник госпиталя. Когда всё было готово, прозвучал новый: – Ты сходи пока, покури, я позову. Боец послушно потопал наверх, довольный возможностью отдохнуть от скучного занятия и немного развеяться.
– Родион, не спишь? – Олег Иванович, входя в небольшое помещение, где не было ничего, кроме узкого топчана. Под потолком висела лампочка и светила довольно ярко.
– Никаких нет, – отозвался Раскольников, вставая. Его лицо выражало удивление. Он не думал, что сам начальник госпиталя сюда пожалует. Вроде как ему это не по должности, да и зачем? Теперь судьба Родиона, как он сам думал, зависит только от того следователя, Боровикова. Как он дело раскрутит, так всё и случится. Мысли у парня были разные, и одна другой печальнее. Чаще других рисовалась в воображении картина, как его судят и отправляют в колонию строгого режима лет на двадцать за покушение на офицера в боевой обстановке.
– Присядем давай, разговор есть, – миролюбиво сказал Романцов, чем ввёл водителя в ступор. Тот не сразу, но осторожно расположился рядом с подполковником на топчане.
– Вот что, Родион. Дело твоё, сам понимаешь, табак. Но есть вариант один, как тебя спасти от военного трибунала, ну, или как там теперь это называется, – Олег Иванович поёжился, неприятная вещь, очень. Вспомнились решения трибуналов во время Великой Отечественной, как в кино их показывают: быстрый суд, потом осуждённый сам себе копает могилу, а затем его расстреливают перед строем. Теперь такого нет, но…
– Короче, Родион, слушай внимательно. Начфин Кнуров, которого ты ранил, готов порвать свой рапорт. Я с ним уже переговорил. Но у него есть одно условие: чтобы тебя здесь не было.
– В смысле?
– В коромысле, – проворчал Романцов. – Что непонятного? Он хочет, чтобы ты подался на передовую и стал штурмовиком. Так яснее?
Раскольников коротко кивнул. В душе его неожиданно просветлело, хоть перспектива оказаться в окопах под огнём противника и выглядела не слишком радужной, но по крайней мере это не двадцать лет на решёткой рядом с убийцами. «Маруся бы меня точно ждать не стала», – с грустью подумал водитель, но теперь…
– Что мне для этого нужно сделать? – решительно спросил он.
– Во-первых, перестать нести чушь про кошек. Напишешь новый рапорт. Мол, тебе показалось, будто начфин тебе срезал доплату. Ты пришёл к нему разбираться, вы поругались, ты убежал, схватил автомат и хотел его припугнуть, но случайно выстрелил. Случайно! Потом напишешь рапорт с просьбой о переводе тебя на передовую, с этим я уже помогу.
– А как же следователь?
– С ним всё в порядке, он уже согласен. Ему тоже вся эта история… – Романцов провёл ребром ладони по горлу, но предусмотрительно ни слова не произнёс о скандале вокруг Маруси и Боровикова. Иначе кто его знает, этого Раскольникова? В тихом омуте, как выяснилось, черти водятся.
– Ну, если следователь дал добро… Я всё сделаю, Олег Иванович! – с готовностью отозвался Родион.
– Вот и хорошо. Пошли за мной, – сказал Романцов и вывел водителя на поверхность.
Боец охраны приподнял брови.
– Я его забираю, так своему командиру и сообщи. Свободен, – сказал ему подполковник.
Обрадованный тем, что можно вернуться к привычному несению службы, – тюремщиком работать не нанимался, и этот приказ был ему поперёк горла, – воин поспешил к своим. Романцов же отвел Родиона к себе в кабинет, выдал писчебумажные принадлежности, сел на место и подождал, пока бывший заключённый всё напишет. После взял, прочитал, убрал в ящик стола.
– Куда мне дальше? – спросил Раскольников.
– Возвращайся к работе. Но смотри, чтобы оружие даже в руки не брал! – приказал подполковник.
– Есть возвращаться к работе! – радостно воскликнул Родион и хотел было уйти, но услышал:
– Да, и вот ещё что. Срочно вызови мне сюда доктора Прошину и повариху Ласточкину. Только скажи, что это очень срочно! Пусть всё бросают и сразу сюда!
– Есть!
Раскольников ушёл, а Романцов, глядя ему в след, подумал, что теперь главное, чтобы Маруся не проболталась о происшествии со следователем. А то мало ли, чего ожидать от этого Родиона. Как бы, по примеру своего тёзки из романа Достоевского, за топор не схватился. На всякий случай подполковник даже вышел из кабинета, глядя в ту сторону, куда убежал водитель.
Вскоре с той стороны показались доктор Прошина и повариха Маруся. Обе спешили, только у одной лицо было озабоченное, у второй – радостно-счастливое. «Увидела своего суженого-ряженого, – хмыкнул Романцов. – Не успела разболтать, и слава Богу». Какими бы последствиями это могло обернуться, кто знает?
Когда женщины подошли, начальник госпиталя провёл их к себе и рассказал, как обстоят дела. Что Раскольников свободен, но начфин выставил условие – отправка бойца на передовую. Это стало возможно благодаря решению Кнурова забрать рапорт. Следователь согласен не возбуждать дела против Родиона, если Маруся и доктор Прошина порвут свои показания.
– Вот такая сложная схема нарисовалась, девушки, – сказал Романцов в заключении. – Что скажете? – и первым делом посмотрел на Екатерину Владимировну.
– Всё зависит от Маруси, – ответила врач, переведя взгляд на повариху.
Та сидела побледневшая, напуганная.
– На передовую? Там же… не очень опасно, правда? – спросила она.
Подполковник пожал плечами:
– По-разному бывает. Если твой Родион глупить не станет, то выживет. В противном случае – суд, долгий срок… Решай.
– Хорошо, я согласна, – вздохнула Маруся.
– Вот и замечательно.
Романцов достал их рапорты, протянул каждой. Когда от них остались только клочки, аккуратно сгрёб в кучу и бросил в корзину.
– Да, Маруся, и вот ещё что. Вас, Екатерина Владимировна, тоже касается. По поводу того случая с Боровиковым, уж коли мы договорились обо всём, вы забываете. Маруся, особенно тебя касается. Родион твой парень горячий, может бед натворить, сама понимаешь. Да?
– Так точно, – согласно кивнула повариха.
– Всё, свободны.
Оставшись один, Романцов сладко потянулся.