Глава 26
– Товарищ старший лейтенант, потрудитесь объясниться! – с этого начальник прифронтового госпиталя подполковник Романцов начал встречу со следователем Боровиковым, когда вызвал того к себе в кабинет. «Для усиления» пригласил военврача Соболева, которого почитал самым авторитетным из местных медиков. С ним же он обсудил и происшествие, случившееся в их военной части менее чем два часа назад.
Когда к нему кабинет пришла доктор Прошина и привела с собой повариху Марусю, Олег Иванович сначала даже растерялся: лицо у первой было жёстким, даже в какой-то степени агрессивным, а Романцов никогда Екатерину Владимировну в таком состоянии прежде не видел, и это вызывало оторопь; вторая постоянно утирала слёзы насквозь мокрым платочком, нос у нее был красный и опухший.
– Проходите, рассказывайте, что у вас случилось, – сказал подполковник, сделав приглашающий жест. Потом налил в стакан воды из графина, поставил перед Марусей. Та, постучав зубами об стекло, выпила тёплую жидкость и стала понемногу успокаиваться.
– Произошло нечто возмутительно неприятное, и я полагаю, это требует вашего вмешательства, как командира части, – сказала доктор Прошина. Потом она поведала Романцову о том, что следователь Боровиков, расследующий дело о нападении рядового Раскольникова на начфина Кнурова, повёл себя с Марусей грубо и недостойно звания офицера. А именно – попытался... – на этом месте доктор Прошина поджала губы и задумалась, подбирая правильную формулировку, – совершить акт грубого мужского насилия над беззащитной девушкой.
Подполковник сделал большие глаза.
– Вы серьезно? – спросил он.
– Безусловно! – сказала Екатерина Владимировна, словно скальпелем полоснула, отрезая лишнее. – Я тому непосредственный свидетель, – и она добавила, стараясь не добавлять слов с излишней экспрессивной оценкой, историю о том, что именно предстало ее взгляду.
– Быть того не может... – растерянно проговорил Романцов. – Только этого мне не хватало. Чтобы следователь и натворил такое... В голове не укладывается просто. Екатерина Владимировна, Маруся, может, вы что-то не так поняли?
– Я всё прекрасно поняла, Олег Иванович! – строго сказала медик, а повариха только шмыгнула носом в подтверждение сказанного.
– Так, ладно, не будем пока делать поспешных выводов, – начальник госпиталя решил перевести всё в деловой лад, хотя самого начало трясти. Он испугался, что такое происшествие каким-то образом ударит по нему. Пока ещё не представлял, каким именно, но возникло вдруг в сердце, словно змея холодная зашевелилась, гадкое предчувствие. «Только всё стало налаживаться, и на тебе!» – расстроенно подумал Олег Иванович.
– В общем, – подытожил он, помолчав, – пишите мне обе рапорты. Вот, берите бумагу, ручки, садитесь и пишите. Всё, как было. Но учтите. Чтобы без эмоций! Всё чётко и по делу. Как было, что он, что ты и так далее, – последнюю фразу Романцов произнёс, глядя на Марусю. Та согласно покивала головой.
Пока женщины писали, сидя рядышком, словно две ученицы, пришедшие к педагогу заниматься после уроков, подполковник терпеливо ждал. Затем, получив оба рапорта, положил их в ящик стола и приказал дамам возвращаться к работе, но предупредил, чтобы детали происшествия оставались пока в секрете.
– Нам здесь пересуды не нужны, а также самосуд, если вдруг кто-то решит отомстить за твою, Маруся, поруганную честь. Хватит нам и разбирательства с Родионом. Кстати, как он там?
Подполковник поинтересовался, поскольку бойца пока никуда не отправляли. У начальника госпиталя была надежда договориться со следователем и превратить попытку отомстить в случайный выстрел. Очень уж Олег Иванович не хотел никакой огласки. Он страшно боялся, что она повлияет на получение им очередного звания. Ох, как же мечталось Романцову прикрепить к своим погонам еще по одной крупной звёздочке! Там ведь и до генерала недалеко! Стоило представить, как он вернётся в родную Тульскую область в генеральском кителе, украшенном орденами и медалями, как сердце сладко щемило от предвкушения. Вот тогда никто и никогда даже косого взгляда не бросит в его сторону! И можно будет не плохонькой поликлиникой руководить, а крупным медицинским центром!
От приятных мечтаний Романцов даже разомлел немного, но вскоре взял себя в руки, сделал суровое лицо и позвал помощника:
– Костя, пригласи ко мне следователя Боровикова. Скажи, это срочно.
Приказать следователю явиться немедленно подполковник не мог при всём желании, поскольку старший лейтенант служил в другом ведомстве, связываться с которым тоже не было особого желания. Потому так и выразился: «пригласи». Расторопный сержант убежал. Не прошло и двадцати минут, как Андрей Константинович приветствовал начальника госпиталя, и тот сразу перешёл в решительное наступление.
– Товарищ старший лейтенант, потрудитесь объясниться! – потребовал он. – Ко мне сейчас приходили старший врач Прошина и сотрудница столовой... – Романцов замялся, поскольку не вспомнил, как у Маруси фамилия. Пришлось срочно подсмотреть в ее рапорте. – Ласточкина! Да, Мария Павловна Ласточкина, вот. Они утверждают, что вы попытались совершить в отношении поварихи деяние, предусмотренное... – подполковник перешёл на юридический язык, благо сегодня интернет работал, и ему удалось найти нужную главу Уголовного кодекса РФ. – Как вы всё это объясните?
Боровиков подошёл к столу для совещаний, за которым недавно сидели врач с поварихой, взял один из стульев и расположился на нём.
– Олег Иванович, – спокойно сказал следователь. – Девушка меня неправильно поняла. Я вовсе не собирался покушаться на ее честь и никаких действий для этого не предпринимал.
– Но доктор Прошина... – начал было подполковник.
– Екатерина Владимировна также заблуждается. Она всё поняла неправильно, – упрямо заявил старший лейтенант.
Романцов немного смутился. В отличие от собеседника, он не владел искусством психологического давления, морального «выкручивания рук», угроз и прочего. Привык говорить как есть, а если когда и хитрил, то делал это без особого умения, по наитию скорее. Но в данном случае отступать было нельзя. Олег Иванович вспомнил, что на кону: его звание, потому сдвинул брови к переносице.
– В таких случаях в вашей организации, молодой человек, насколько я помню, говорят так: следствие разберётся. Только думаю, что лучше бы вам до этого не доводить. Против вас слишком много улик.
– Улик против меня ни одной, Олег Иванович, – чуть насмешливо сказал следователь. – Показаний два, действительно, но это всего лишь их слово против моего.
– Вы совершили проступок, граничащий с преступлением, – сказал Романцов. – Если всё это дойдёт до вашего командования, то как вы думаете, на чьей стороне оно окажется? Вашей или несчастной поварихи? Может, ее слова, в самом деле, ничего и не будут означать. Но, – он цокнул языком, – вот слова военврача Прошиной – совсем другое дело. Она человек очень авторитетный, ее знают в штабе группировки. Так кому больше поверят? Вам, как подозреваемому, или ей, как лицу незаинтересованному?
Андрей Константинович молчал. Он вдруг понял, что при всей глупости ситуации начальник госпиталя прав. Если дело дойдёт до разбирательства, то обязательно найдутся те, кто скажет: «Ну вот, так мы и думали! Стоило предоставить Боровикову чуть больше самостоятельности, как он крупно облажался! Не надо было ему вообще доверять самостоятельно вести дела! Пусть бы и дальше ходил в помощниках, хотя он вообще, оказывается, морально гнилой!»
Был и еще один аргумент, многократно сильнее предыдущего. Старший лейтенант никому и никогда не говорил, кто его отец. Потому теперь, оказавшись в этой непростой ситуации, осознал: происшествие сильно ударит по авторитету родителя, оставив на его безупречной репутации пусть не чёрную кляксу, но серое неприятное пятно. Станут говорить: а еще сын такого человека!
– Ну так что скажете, Андрей Константинович? – прищурился Романцов.
«Сейчас предложит договориться», – промелькнуло в мозгу следователя.
– Может, как-то... Решим этот вопрос между собой, не прибегая к помощи старших товарищей, а? – продолжил Олег Иванович, и старший лейтенант понял, что был прав.
– Хорошо, – сказал он. – Но учтите. Я ни в чём себя виноватым не считаю. Это или ошибка, или провокация. Догадываюсь, для чего она была устроена.
– Мне про всякие там провокации ничего не известно, – помотал головой начальник госпиталя. – У меня два рапорта, потерпевшая и свидетель. Кто там чего против вас задумал, – это меня не касается, если вообще правда. Ну, так что? Договоримся на берегу?
Боровиков кивнул.
– Что вы хотите?
– Да вы и сами догадались уже, наверное, – хмыкнул подполковник. – Рядовой Раскольников, который стрелял в начфина. Предлагаю так: вы переквалифицируете его поступок в неаккуратное обращение с оружием, а я договорюсь с Кнуровым, чтобы он отказался от своих показаний.
– Но есть еще признательные показания самого Раскольникова, – напомнил следователь. – В них он однозначно утверждает, что собирался застрелить начфина, поскольку считает его виноватым в гибели котят.
Романцов усмехнулся.
– Андрей Константинович, давайте на чистоту. Вот скажите: вы сами-то верите в это всё? Котята какие-то, обида. Детский сад, честное слово!
– В детском саду из автомата Калашникова не стреляют в того, кто тебя обидел, – парировал Боровиков.
– Верно, – согласился Олег Иванович. – Но вы серьёзно полагаете, что придёте с показаниями Раскольникова к своему командованию, и оно сочтёт их разумными?
– Психиатрическая экспертиза установит, вменяемый он или нет, если вы об этом, – упрямо сказал старший лейтенант.
– Да установить-то она установит, но ведь и вам придётся потом годами слушать насмешки коллег. Впрочем, это неважно, а вот это, – он постучал ладонью по рапортам, – куда серьезней. Ну, так что, мы договорились?
– Я же сказал: есть признательные показания...
– Маруся с ним договорится, – прервал Романцов. – Они вроде как пожениться собираются. У них любовь-морковь и всё такое.
Боровиков помолчал. Он считал себя принципиальным человеком, а тут вдруг оказался в патовой ситуации. Притом настолько глупой, что хотелось орать нецензурными словами во всю глотку, бить кулаком по столу и доказывать с пеной у рта, что не было у него ни в отношении Маруси, ни в отношении какой-либо другой женщины желания сотворить нечто омерзительное и грубое. Да, пока ни невесты, ни даже просто девушки у него не было, окольцеваться Андрей не спешил, потому что, как и его отец, мечтал встретить ту самую, единственную и на всю жизнь. Но чтобы кого-то к чему-то принуждать, если это не преступник, против которого есть неопровержимые улики… Ни за что!
– Хорошо, я согласен, – сказал следователь.
– Вот и прекрасно! Я знал, что вы вменяемый человек, – радостно заметил Романцов и хотел было предложить Боровикову обмыть это дело, но вспомнил о том, что ему пить нельзя, и от идеи вынужденно отказался. – Значит, так. Я делаю всё, чтобы потерпевшая и свидетель забрали свои рапорты, да и Раскольников отказался от показаний, ну, а ваша задача…
– Кнурова забыли, – напомнил старший лейтенант.
Романцов потёр лоб.
– Чёрт, а ведь верно… – произнёс озадаченно, но тут же вскинул голову. – Ничего! Полагаю, и Прохора Петровича удастся уговорить. Зачем ему это всё, правильно? – и улыбнулся. Когда Боровиков ушёл, подполковник направился в палату, где проходил лечение начфин. Сел напротив и рассказал, что есть вариант, при котором и волки будут сыты, и овцы целы, и госпиталь в сводки происшествий не попадёт.
– Нужна всего лишь сущая малость: чтобы вы, Прохор Петрович, забрали свой рапорт и согласились, с тем, что рядовой Раскольников выстрелил случайно.
Кнуров прищурился, глядя подполковнику прямо в глаза, и спросил вдруг:
– Олег Иванович, вы любите кошек?
– А как же! У меня дома их целых две. Точнее, это коты. Обычные, дворовые, мы их на улице нашли с женой. Шли, смотрим, коробка картонная стоит, а в ней два комочка пушистых замерзают. Ну, супруга мне и говорит… – подался было Романцов в воспоминания, но начфин неожиданно его прервал, сказав сухо:
– Я рапорт не заберу.